Игра с химерами

О хвала тебе, поразительный, чудесный, бесподобный день истерики! Надо сказать, я не сомневалась в его наступлении, но степень превзошла все мои ожидания. – Я ещё никуда не ушла! – уже теряя терпение, пытаюсь объяснить я Голем. Выходит из рук вон плохо, ибо она не даёт мне идти, вцепившись в правую ногу. Я волоку сестру по Шпилю, словно каторжное пушечное ядро. Не сказать, что я получаю от этого кайф. Не сказать, и что удобно ей – но отпускать Голем не собирается. – Слушай, – я сажусь перед ней на корточки, отчаявшись перенести свои рукописи на другую хламовую кучу, – Мы это уже обсуждали. Однажды я уйду. Я не могу не уйти. «Я не хочу!» – она вцепляется в мою лодыжку так, будто собирается навсегда остановить ток крови. – Даже если ты не хочешь – этого хочу я. К тому же, не факт, что я пойду туда в ближайшее время. Не факт и то, что я уйду туда навечно, словом, мысли же критически, сестра, и не представляй самое плохое! – мои рукописи размещаются на полу. Думаю, пока она не отцепится, их не донести. Голем упрямо сопит, и в этот момент мне приходит такая желанная идея: – А знаешь что? Я только что вспомнила, что у нас есть заначка в целых три соула! И я знаю, на что их потратить… «На что?» – сразу же поднимает уши она. – Скажу, если не будешь капризничать. «Хорошо» – она послушно отпускает мою ногу. – Итак… Это сюрприз! А теперь я в портал. Пока! Голем совсем не вовремя подворачивает ногу и успевает только проводить закрывающийся проход. Ну вот, повезло так повезло… – Эй, чего такая грустная? – тычется в локоть только что проснувшийся гость. «Сестра… ушла… сказала, что сюрприз» – Ну-ну, не хнычь. Уверен, она приготовила для тебя нечто особенное! «Я не хочу, чтобы она уходила» – В Кадат? Не волнуйся, цела будет. Она сильная. И ты тоже, – дабы не умереть от расширения альтруизма, Тварь Углов вытирает гуашь с боков, потираясь об руку Голем. «Кушать хочешь?» – Ну… Да, и это в том числе. «Обещанное за вчера» – она подаёт готовую рукопись, – «Надеюсь, тебе понравится» – Эй! Я рассчитываю не меньше чем на слезу в финале, так и знай!.. Ты что… Что ты себе позволяешь, не вздумай меня гладить! Я тебе кто, собач… О, погоди, вот здесь можно почесать, да-да, возле лопатки… А, чёрт, купился! Давай, чего там у тебя? (Ссылка на рассказ в конце главы) *** Возмущённый моим уходом ментальный шум Голем в моей голове стихает. Видимо, на долю моей реплики выпали дифирамбы за сочинение. Отлично, я наконец-то могу сосредоточиться на месте, в котором собираюсь спустить наши кровные. На мой взгляд, самой примечательной частью Селефаиса является его роскошный, раскинувшийся на несколько кварталов птичий рынок. Здесь шумно и людно, и практически в любое время слышится пение их знаменитых алых птичек, таких красных, будто ожившие тлеющие угли. Товар скачет, бегает, скребётся, рычит или просто мирно подрёмывает в ожидании хозяев. Кого здесь только нет. Я стараюсь подмечать как можно больше деталей, чтобы потом изобразить хотя бы малую долю этого звериного великолепия. Особняком от остальных держатся заводчики волков-крестовников. С некоторыми из них уже ведут оживлённые торги. Дальше идёт зона яселек. Здесь продают восхитительных белых львят, медвежат, крохотных дракончиков и пока что относительно безобидных летающих акул, едва вышедших из русалочьих сумок и от этого слегка розоватых, словно кальмары. Я подмечаю торговца из Ультхара с коробкой трёхцветных котят – на удачу. Молчаливое царство рептилий – и воплощённый хаос птичьего гомона. Алые птички много талантливее соловьёв, но их тучи, весь Селефаис забит ими под завязку, а потому они идут с рук за крохи, словно удобрение или грязь. Порой по улице ведут келенкена или другого из фороракосов, возмущённо топающего сильными ножищами и ревущего так, будто на его живом теле куют железо. То жертва любви и граммофон для брачного зова с глоткой, годной для проглатывания человечьей головы. У него два возможных пути: на пятачок для договорного спаривания или же к ветеринару на немедленное холощение, способное вернуть ему мир и покой, по мнению многих, очень идущий такой огромной и величественной птице. Неподалёку от меня продавец тщетно пытается вразумить своего покупателя, что макраухении подходят лишь для перевозки грузов – но никак не для верховой езды. Тонконогая скотинка дрожит, когда на неё пытаются взгромоздиться, однако не теряется и с почти что актёрским изяществом сбрасывает горе-наездника в пыль вместе с его планами идти домой не пешком. Жаль, но я пришла сюда не за этим, и меня интересует только один конкретный крытый павильон. Рядом с ним устроились торговцы аморфами. Формально аморфы это недодуманные фантазии младенцев. Шоколадно-коричневые звероподобия используются для путешествий по воздуху на небольших высотах. Лично мне они напоминают ожившие, чуть скруглённые с боков оладьи, которые лениво болтаются туда-сюда по своим громадным колбам, умиротворённо-безмозглые и чуждые любой суете. Нужная мне дверь выцведшего красного цвета, с немного позеленевшей от времени медной ручкой. Я знаю, что где-то там, после крутых ступенек, меня ждёт сокровище. От блаженного неведения сводит живот. – Госпожа Эндива? Ой, привет! На меня взгромождается невесть откуда взявшийся мурайон и по-хозяйски топчется на плечах, обвивая моё лицо пушистым чёрным хвостом. – Кыка! Слезь с посетителя! Вниз, немедленно! Питомица пикирует на пол. В её зелёных глазах не отражается ни тени стыда. – Ах, простите, её ещё дрессировать и дрессировать… А, это Вы, Кали. Привет! – госпожа Эндива выбегает ко мне навстречу, вытирая руки о передник. Она из мар, сменивших профессию. Вместо деликатного душения спящих по ночам госпожа Эндива занимается поставкой хохликов, разведением некоторых других зверей и птиц, но её самая большая страсть это аквариумистика. – Может, стаканчик мут-дью? – любезно предлагает мне владелица зоомагазина, – Креплёный вышел. Кыка снеслась перед самым брачным периодом, и вкус очень интересный. – Нет, спасибо, – я припоминаю, что случилось в мою прошлую попойку, и тут на меня нисходит озарение, – А при чём тут ваша любимица? – Вы не знаете? Мут-дью делают из белка мурайоновых яиц. Конечно, он бродит некоторое время, как настоящий алкоголь. – Значит, нам подают гоголь-мололь. – Выходит, что так, – усмехается госпожа Эндива, пряча улыбку в цветастом фартуке, – Так что? Чем я могу помочь? – Кажется, я решила подарить сестре аквариум. – О! Восхитительная идея! Идёмте же скорее выбирать! Мы пробираемся вглубь магазина, мимо рядов клеток. В одной лениво позёвывают хохлики, на каждом – бирка владельца. Этих зверьков делают из вещей, волос и обрезков ногтей хозяина, поэтому они разные как на вид, так и по характеру. Хохлики выполняют роль домовых, им можно поручать мелкую работу и использовать для доставки писем. Если с ними заниматься, со временем они начинают говорить. В любом случае, занятные животинки. Посреди помещения на жёрдочке восседает крайне самодовольная птица. Увидев, что я обратила на неё внимание, она раздувает горловой мешок. Вообще официально она называется крабчатопятнистым фрегатом, но в обиходе она носит более меткое название – значительница. Дай этой птице зеркало – и она будет счастлива до конца дней, пока не лопнет от своих раздуваний. Я некоторое время любуюсь её тщательно уложенными пёрышками, прежде чем стартануть в подводный мир. В аквариумной зоне в приоритете полумрак и ультрафиолетовые лампы, поэтому подплывающие к смотровым стёклам обитатели выглядят немного таинственно, словно скрывающиеся в театральных нишах актрисы, давно не выступавшие на публике. – Ищете что-то конкретное? – Можно я для начала просто попялюсь? – верчу головой я. Госпожа Эндива понимающе улыбается и отходит в сторону, нарезать мясо для хищников. Я бросаю взгляд на аксессуары для счастливых владельцев. В открытом контейнере, словно откормленные свиньи, потягиваются личинки-стеклодувы. Их отношению к жизни можно только позавидовать. После окукливания они живут считанные дни, но если их постоянно использовать для изготовления стекла, им постоянно не будет хватать материала для коконов, а значит, впереди светят годы ленивого и сытого личиночного существования. Это просто воплощённая человеческая мечта: прожить всю жизнь невинным ребёнком, нуждающемся только в элементарном комфорте… Благо, то не моя мечта. Я останавливаюсь перед ближайшим аквариумом, где с изяществом кружевных салфеточек плавают ежеполохи. Это колючая разновидность анамнетических медуз, купол каждой примерно с мою ладонь. Отдельно от остальных в большом аквариуме устанавливают иерархию полуторамесячные акулерви, покрытые затейливым узором полос и пятен, будто разрисованные импрессионистом макрели. Эти рыбы отличаются крайней норовистостью и редко отличают руку хозяина от еды. Так что на этих – только полюбоваться. – Кстати, – вспоминаю я, – Мне нужен кто-то, кто смог бы следить за чистотой причала. – Ажурники подойдут, – госпожа Эндива показывает на небольшой аквариум, в котором скребут корягу существа не больше ногтя большого пальца. Ажурники похожи на крабов с пышной, изогнутой, словно лишайник, растительностью на округлых спинах. – А не разбегутся? – Шутите. Крайне территориальны. Живут недолго, но молодь занимает место родителей. Всего восемь крип за стаю. Их хватит на весь причал. – Что ж, по рукам. Пока госпожа Эндива их вылавливает, я продвигаюсь дальше. Под розовыми лампами нежится тепличник. Он выращивает посаженные на его спину водоросли. Этот ещё детёныш, похож на амбулоцетуса-хиппи, но уже необходимо усидчив. Между его погружённых в воду лап снуют небольшие черепашки, изредка вскарабкивающиеся на него, словно на остров. Я задумываюсь, не являются ли тепличники и кетцали родственниками, и тут вижу то, что должно подойти нам просто идеально. В аквариуме будто плещутся самоцветы, взбунтовавшиеся против шкатулки, в которой они хранились. Я прилипаю к стеклу как ребёнок к коробке монпансье: – Как насчёт этих? – Спектробрызги. Выбор творческих личностей. Имажинёры слетаются на них как мухи на мёд. Я хихикаю: – Сегодня попалась одна мононоке. – Они идеальные питомцы, непривередливые и жизнерадостные. Я продам кормовую смесь для яркости окраски. Если регулярно доливать им свежую морскую воду, рыбы будут счастливы. – Превосходно. Голем очень понравится! Ещё я арендую четырёх личинок-стеклодувов. Сразу верну, как закончу аквариум. – Хорошо. Так сколько особей вам отлавливать? Я вспоминаю о своих деньгах. Никогда не могла откладывать или экономить. – Я беру весь аквариум. … Такое чувство, что Голем решила проскрести дверь насквозь. – Да потерпи! – я заканчиваю финальные приготовления в её подвале. Скрежет становится сильнее. «Это Эль» – тут же следует пояснение. А. Раз так – уже лучше. А то я прямо испугалась, что сестра забыла о своих умениях просто проходить сквозь стены. Было бы жалко лишиться такой красивой двери из морёного дуба. – Готово! Залетайте! – я откладываю карандаши Робороса в сторону и довольно отряхиваю руки. Я сделала аквариум в стене, и теперь в жилище Голем играют синеватые блики. Стало гораздо светлее. «Красивые!» – Голем вертит ушами и вполне эффективно распознаёт рыбьи тела, но у неё не остаётся слов, когда я делаю реплике глаза. Кажется, теперь не отлипнет целый день. – Пойдём, – я мягко дотрагиваюсь до загривка Эля, уже исчерпавшего своё любопытство, только тронув носом слой стекла, – Покажу тебе причал. Мы с котом смотрим на трудящихся ажурников, волны и блестящую дорожку солнца на морском горизонте. Я поглаживаю лобастую голову, но мои мысли далеко. Эль отлавливает мой взгляд. Он знает. Как всегда знает. – Не выдавай меня, ладно? – я целую широкую переносицу цвета каштанового мёда. Он поворачивает одно ухо в сторону, где сидит существо, о котором мы не скажем. Не сегодня. Не сейчас. «Секрет» – говорят мне его глаза цвета погребального скифского золота, глаза, в которые можно смотреть целую вечность и так и не устать. Так что пока я просто сдаюсь на милость янтаря его очей, зарыв пальцы в такой тёплый и такой знакомый мех…