Холод

  Вся моя одежда, словно ненужное тряпье, летит в коридор узкой прихожей, а то и вылетает за пределы квартиры. Бетонный пол устилается ковром наваленных футболок, свитеров, блузок и всего прочего (некогда содержимого моего шкафа). А мне почему-то даже не жалко. Не возникает никакого желания броситься подбирать весь этот хлам. Он вообще будто чужой, никогда мне не принадлежавший. Я сижу у двери, на одной из ступенек, не отводя взгляда от дверей лифта. Даже не жду никого, просто мельтешащие перед глазами тряпки раздражают зрение на периферии. — Неблагодарная! — Кричит мать из-за дверей, надрывая струны голосовых связок до отвратительного скрежета  "Как иначе то…" — язвительные нотки застревают поперек горла.  И мне бы уже давно пора этот ком выплюнуть, да вот только голос крайне предательски редеет. Даже сейчас, когда само слово "дом" приобрело для меня совсем иные ассоциации. Все вокруг неправильно, непонятно, до абсурда чужеродно. Будто и незнакомо вовсе. Двери, подъезд, летящие вещи, голос матери – все это осязаемо чужое. Будто, я некогда где-то читала об этом. Как пошлый, совершенно не смешной анекдот в уголке газеты, совсем отдаленный от реальной жизни.  — Ты слышишь меня? — Покрасневшее лицо, изуродованное истеричным выражением и абсолютно остекленевшим взглядом. Даже она сейчас больше напоминала карикатурного персонажа комиксов в какой-то совсем уж идиотской рисовке. Взгляд ни за что не цеплялся, стены разъезжались, а она все смотрела своими рыбьими глазами.  Смотрела.  И что-то хотела сказать, но я только тонула в водянисто прозрачном мареве ее глаз.  Здесь все неправильно. — Какова же тварь, — продолжает она.  Непереваренный ком годами накапливающейся обиды так никуда и не ушел, а она думает, что я сейчас побегу подбирать свои разбросанные манатки.  Наконец, заветное сообщение капнуло на телефон.  " — Я подошел."  — Ты просто возьмёшь и уйдешь?! — Взревела она, будто осознав, что весь разыгранный ею спектакль был зазря.  — Когда ты вернёшься, тебя здесь никто ждать не будет, слышишь?! *** И я не вернулась. Ни через день, ни через неделю, и даже спустя месяц не явилась. Бетонная коробка без ремонта, зачастую без какой-либо уборки, а чаще и вовсе без еды, стала моим новым домом. Днём сюда падали лучи солнечного света, освещая красивые, не постесняюсь этого слова, картины, над которыми художник колдовал по ночам. С такой же завидной лёгкостью, с которой решал множество уравнений и задач по тригонометрии. Когда темнело, мне светило совсем другое солнце. Передо мной был человек, который, казалось бы, мог ответить на любой мой, пускай и самый глупый, вопрос. — Да что ж ты будешь делать… — Было крайне забавно наблюдать за этим творческим процессом. Он то подходил к мольберту вплотную, то садился на подоконник, издалека разглядывая свою работу. Пару раз уходил на кухню, а после возвращался с недопитой бутылкой шампанского и снова умещался у рисунка, что-то недовольно бормоча себе под нос.  Я, сколько не глядела, совсем не могла понять, что ему не нравится. На бумаге, пока еще в карандаше, был изображен город. Ровные ряды домов, выстроенные друг за другом, только вот, они выглядели очень уж большими. Словно наблюдатель – это маленький ребенок, вплотную подошедший к многоэтажке.  — Что такое? — А ты не видишь? — Хмуро отозвался парень, делая глоток из матовой бутылки.  Я удивленно моргнула и подошла ближе к мольберту. Тон его голоса будто намекал, что это что-то настолько очевидное, что трудно не заметить. Но я не видела, а он все продолжал сверлить рисунок недовольным взглядом. — Не вижу, выглядит красиво. — Красота – понятие субъективное, — фыркнул он, а после как-то невпопад серьезно посмотрел на меня, будто о чем-то задумавшись, — оно кривое, Сонь. Неправильное. Видишь? — Он встал рядом со мной и начал водить по рисунку пальцем, — это же невооруженным глазом видно. Несколько домов ушли в обратную перспективу.  Я в очередной раз очень глупо моргнула.  — Мы видим мир в линейной перспективе, — Ярик ласково взял меня за подбородок, заставляя посмотреть в сторону окна, — дома, которые на деле одной высоты, кажутся нам все меньше и меньше, в зависимости от степени удаленности. В обратной перспективе такого нет. Линии, которые должны сойтись в одной точке… — Он снова обернулся к мольберту. — Не сошлись… — Да ладно, этого же не видно. Выглядит вполне себе.  На этот раз удивленно моргнул он, будто сгоняя лишние мысли в кучу. Сегодня алкоголь действовал на него очень странно. — Тебе бы в церковь, дорогая моя, — едко усмехнувшись, он принялся стирать неправильно нарисованные дома.  — Зачем это?  — На иконы поглядеть, — серые глаза насмешливо блеснули, — их часто изображают в обратной перспективе. Мы смотрим на них, а по ощущениям, пространство расширяется, вместо того, чтобы сужаться. Может хоть кто-то найдет это уродство красивым.  И откуда он только все это знал. — Кстати, там хотя бы есть какое-никакое объяснение этому феномену, — Розанов становился мягче на глазах. С каждым новым глотком, металлические нотки пропадали из его голоса, а пальцы приятно скользили вдоль моих лопаток.  Я решила, что упускать такой момент будет кощунством. Моя голова медленно легла ему на плечо, а пальцы сами собой потянулись к рыжим прядям.  — Я никогда об этом не слышала… — Гениальные люди решили объясниться тем, что это не мы на икону смотрим, а образ смотрит на нас. Именно с их точки обзора изображение начинает сужаться.  Повисло молчание. Я пыталась переварить услышанное. Это так странно, но при этом, есть что-то особенное, почти истомное в его рассказе. Я не была образцово верующим человеком, но подобные вещи не оставляли меня равнодушной. Ярик водил карандашом по листу бумаги, исправляя неправильные, с его точки зрения, дома. А ведь и вправду, изображения становилось куда более складным. Меня внезапно охватила необъяснимая тревога. Он столько времени потратил на этот рисунок, а сейчас просто берет и стирает. Стирает то, над чем так долго старался. Стирает, несмотря на красоту, потому что оно "неправильное". Потому что красота в его понимании — это педантичная точность, покорность и упорядоченность. Все, что не подходило под стандарты, безапелляционно подвергалось немедленной утилизации. Но ведь и я... Я тоже неправильная. Внутри меня нет ничего рационального, а снаружи оболочка, очень далекая от идеала заветной пропорции. "Неужели и меня ты когда-нибудь просто возьмешь и сотрешь..." — Оставь один, – внезапно вырвалось у меня.  На удивление, он не стал спорить и снова доказывать мне, что красота – это в первую очередь правильность. Так и появилась картина в нашей комнате, в которой один единственный дом, на фоне других, казался совсем нескладным и, как выражался Ярик "неправильным". Но всякий раз, как я смотрела на этот домик, мои губы трогала улыбка, на что он только недовольно закатывал глаза. *** Его блеклые веснушки рассыпчатым узором устилали бледную кожу. Мои руки навязчиво тянулись к его лицу, пока он докуривал последнюю сигарету, перебирая книги. — Почему ты живешь один? — Мы пересекаемся взглядами. Субординация, которую мы оба соблюдали (хотя никогда об этом не договаривались), постепенно рушилась под моими словами. Вопросов, на самом деле, было очень много. Курт Воннегут в плотной обложке, который до этого то и дело перекладывался из руки в руку, замер. Большинство эмоций, которые Ярик испытывал, было очень трудно отследить и понять. Но бывали моменты, когда даже его непробиваемые глаза что-то да отражали. Повисло молчание, которое внезапно напомнило мне, у кого я это спрашиваю и с кем рядом нахожусь. Передо мной сидел самый не терпящий расспросов человек, а также, олимпийский чемпион по несодержательным ответам. Розанов всегда отвечал коротко, по хитрому поверхностно и совсем не давал никаких подробностей о себе. Особенно, когда кто-то спрашивал о прошлом. Временами, он казался маняще близким. Протяни руку и вот оно – счастье. Тем не менее, чаще я ощущала огромную пропасть. Разрыв из характеров, ценностей, а самое главное, взглядов друг на друга. Мне не хотелось даже думать о том, что он может видеть во мне простого сожителя. В такие моменты я чувствовала себя совсем глупым, бесхозным котенком. — Это подарок, — наконец отозвался парень, откладывая книгу в сторону, – от бабушки. Он был вручен мне на чтении завещания. — А родители? — Все не унималась я. — Видимо, не возражают, раз уж и я и ты здесь. Я неловко опустила взгляд. " — Вот и поговорили…" *** Сигаретный дым повсюду. Тёмным кучным облаком застаивается под потолком комнаты. Раскрывает свои туманящие разум бутоны за грудной клеткой.  Он весь соткан из выкуренных сигарет, выпитых и трижды разбитых бутылок. Из сухих и бездушных, как он сам, сборников по математике. Сколько бы я не занималась, сколько бы не корпела, миллионы, чтоб их всех, формул не могли просчитать и трети его поступков.  Из охровый отсветов. Из горящих искрами сверхновых звёpд, расширенных до предела зрачков. Сбитого дыхания. Из разливающихся на теле чернильно-лиловых следов. Из лихорадочно-температурных в своём безудержном безумии взглядов. Из горячих губ и жадных пальцев — вот, из чего состоял Ярослав Розанов. Но это только иногда.  Обычно же, в нём томилось мёртвое море, покрытое вечными ледниками. *** Шея, покрытая синевой узора его жадных засосов, неприятно саднит. Заломленные несколько минут назад руки болели в запястьях, навевая тучные, оседающие в сознании воспоминания о сегодняшней стычке. Мы так и не пришли к компромиссу. Точнее, я отказалась соглашаться с ним, а он, по своему обыкновению, отказался уступать. Тем более, когда с точки зрения здравого смысла (а чаще всего, Розанов взывал именно к нему) никто из нас не был однозначно не прав. Мне просто его не хватало. До лихорадочной дрожи, до скрежета зубов, до учащенного сердцебиения, что дробило и стирало в мелкое крошево ребра. А он все не таял. Терялся в страницах исписанных тетрадей. Захлебывался на дне бутылок. По шкале термометра Цельсия совершенно неумолимо падал вниз к отметке 0 градусов тепла. Падал и тянул вниз. А я, вместо того, чтобы ухватиться за что-то твердо стоящее, отчаянно хваталась за него. Хваталась и летела следом. Летела и упивалась каждой секундой, проведенной вместе, на пути к темной бездне. Сигаретный дым скользил по треснувшим, искусанным губам. Во рту стоял вкус металла. В такие моменты, я его боялась. Больше темноты. Больше мириад чужих глаз и взглядов. Больше смерти. Его потемневшие глаза, въевшиеся антрацитовыми пятнами в белки глаз, напряженные пальцы, стискивающие мои руки и плечи, гулкие, хриплые усмешки — все это не выходило из головы, отдавая ломающей горечью из обиды и злости. Он ломал. Ломал. И ломал. Жадный до моих эмоций, скупой до своих чувств. Он хотел все и сразу. И полюбовные воздыхания в ответ на его движения, и жалобный хрип, испуганные всхлипы, а главное, мой взгляд, который так красочно все это отражал. " — Смотри на меня, — я ничего не соображаю, пытаясь перевести дыхание. Щека полыхает, помня не столь ласковое прикосновение его ладони, которое все еще отзвуком стоит у меня в ушах, звоном отдавая по барабанным перепонкам. Его голос пронизывает до самых костей. Со мной можно как угодно, но только не так. Я несмело открываю глаза. Совершенно рассредоточенный, туманный, горячечный взгляд, в котором весь платиновый цвет взял и утонул в чернильной воронке зрачков. Кровать, комната, а главное, я сама — все безвозвратно тонет в его широких, зияющих черных дырах. Черное. Глубокое. Пустое. Из-за напряжения, кожа щек отдавала совсем нездоровым, почти лихорадочным румянцем. Бледные руки подрагивали, ложась мне на бедра, а со лба, по щекам проступала испарина. Я широко распахнула глаза, не веря тому, что вижу. В голове, словно не моим голосом, кто-то бесцветно отчеканил: " — Впервые за долгое и холодное время, показатель термометра сдвинулся с мертвой отметки ноль градусов" Он горел. Такие перегревы для него были неприемлемы от слова совсем. 0 градусов. Вот его строгий лимит. Иначе же, все его блоки слетали, а тщательно отработанные тормоза и механизмы выходили из строя. Здесь не поможет ни холодный расчет, ни его излюбленный здравый смысл, ни упорядоченность. Он сам не подходил под свои стандарты. Ярик так долг лепил из себя совсем другого, чужеродного ему человека, что потратил всю жизнь на отработку въевшихся в его подкорку сценариев поведения и реакций, что совсем не научился уживаться со своим настоящим, безобразным, разрушительным нутром. Какой холод... К черту упорядоченность... Из него все это время рвалась его настоящая натура. Сумбурный бардак, склонность к постоянным дракам и насилию, импульсивные поступки и решения, принятые и совершенные под властью ломающих и рвущихся наружу эмоций. Под холодной кожей, покрытой инеем и льдом, за платиновыми радужками глаз, за металлическим голосом все это время зрел вулкан, растекалась раскаленная магма, которой находил применение только острый, кованный из жженой стали язык. Но этого мало. Мало. Чертовски мало. Чем дольше он остывал, тем страшнее извергался его внутренний Везувий, стирая всех с лица земли. Оставались только тени людей. Он был болен. Потерянно и обреченно болен и даже не пытался лечиться от этой жгущей его внутренности и грудь горячки. Чем глубже он ее подавлял, тем хуже она на него действовала. — Ярик... — Мою ладонь обжигает горящая щека, усыпанная блещущими веснушками. Его грудь болезненно вздымается, пытаясь ухватить как можно больше холодного, отрезвительного кислорода. А дальше только щемящая грудь пустота, жгущие руки и губы, клеймящие все мое тело. Только жар и температура, дай Бог, чтоб не больше четырех ста пятидесяти градусов по Фаренгейту." Холодная рука медленно легла мне на предплечье. Тёплые губы с тяжёлым вздохом касались виска. Это уже походило на странное развлечение. Ломать и клеить. Клеить, а потом снова ломать. Солёные слёзы щипали глаза и оставляли горящие дорожки на щеках. — Я же люблю тебя... — Я словно слышу свой голос. Слышу и не узнаю. Охрипший, сорванный от вскриков, совсем жалкий и окончательно подбитый. Грудь болезненно сжимается. Всхлипывая, я вдыхаю запах знакомого одеколона. Запах, что некогда казался родным и новым. Я вся пахну им. Этим чертовым одеколоном. Я вся запятнана этими грязными прикосновениями. И источником этой грязи была далеко не Левкеева. Она знала. Знала, что с ним будет именно так. Поэтому отпустила. Поэтому отдала. Сейчас нужно только одно. Один чёртов ответ. Даже меньше. Хватит тёплой улыбки, любого ласкового жеста. Я же знаю, ты так умеешь. Редко, но умеешь... Но вместо этого я слышу, уже давно приевшееся, задумчивое и крайне сухое: – Я знаю. *** Темная майская ночь. Совсем тихо и отчего-то холодно. Я ёжусь в его толстовках, под тёплым зимним одеялом. Дрожь непроизвольно бьёт по телу, заставляя судорожно содрогаться. Я мерзну так второй день подряд. Уже не понимаю, болезнь это, отсутствие нормального питания или тревожные звоночки из последних сил держащейся нервной системы. Сегодня я совсем одна. Как и вчера. И позавчера. И даже неделей ранее. Квартира, как своеобразная солнечная система, совсем погасла без своего локального светила. Голые бетонные стены давили и сжимались. Здесь было тесно, как в гробу. В гробу, в крышку которого я самолично, с больным удовольствием раз за разом вколачивала гвозди и даже не замечала. В темноте, из силуэтов книжных башен, разбросанной одежды и мольберта, мне виделись причудливые, снующие туда-сюда фигуры. Во мне говорила усталость. За неделю мне почти ни разу не удалось сомкнуть глаз. Я ждала его. Невротично расхаживала кругами по пустой спальне, специально размышляя о чем-то вслух, дабы звон тишины в ушах не подбрасывал дров в костер подкрадывающейся к горлу истерики. Постоянно подходила к окну, постоянно надеясь выцепить глазами рыжую макушку, не спеша идущую к подъезду. Нервно выкуривала сигарету за сигаретой, а после долго приходила в себя, отсиживаясь на полу. Пыталась вызванивать его, тряслась в бреду на кухне, отгоняя от себя лишние мысли. А когда приходил, ближе к пяти, а то и к шести утра, Ярик молча проходил мимо и грузно падал на кровать и проваливался в сон. И так до самой школы, до "победной" трели будильника, которая сообщала, что пора в школу (которую Розанов все еще посещал, в отличие от меня) В потемках ночи, под мирное дыхание спящего, я боялась сомкнуть глаза. Потому что знала: стоит прозвенеть будильнику и он снова пропадет за пределами входной двери на весь день, а то и вовсе не вернется. В тишине, пока он спал, я представляла, будто у нас все как раньше, упивалась этими глупыми, мнимыми фантазиями. Жадно цеплялась за каждое теплое воспоминание, прокручивая его в голове. Десятки. Сотни. Тысячи раз. Пока окончательно не буду сомневаться в его достоверности. Грелась подбитой пташкой у него под боком, зарывалась пальцами в охровые пряди и смотрела. Смотрела. Смотрела. Лицо его выглядело счастливым и умиротворенным, жаль, что только во время сна. Вместе с его пробуждением, просыпались и холодные ветра, ледниковые стужи и арктические морозы. Входная дверь открылась, а я в ожидании замерла. Может хотя бы сегодня он посмотрит на меня. Но, вопреки всем выстроенным карточным домиком надеждам, он молча лег рядом. — Я скучала... — Я не хочу поднимать на него взгляд. Я чувствую себя виноватой. Виноватой за то, что каждый раз начинаю это, виноватой за то, что терплю, за то, что не могу никуда уйти. Виноватой за то, что так люблю его. Холодная рука ложится мне на подбородок и запрокидывает мою голову, заставляя посмотреть на него. Выгляжу я, наверное, неважно. — Ты такая прелесть, — бесцветно выдыхает он, оглаживая подушечками пальцев мои осунувшиеся щеки. Никотиново стрессовая диета не идет мне на пользу. Хотя, Ярик, кажется, находит мою худобу весьма и весьма привлекательной, из раза в раз подминая эти кости под себя. Его руки тянут меня ближе. Ласково, медленно, как раньше. Он снова позволяет мне запускать руки под его одежду, греть занемевшие пальцы и мирно сопеть на его плече, шептать какой-то сбивчивый и неразборчивый бред. Но сейчас, он будто чего-то ждет от меня. Взгляд с каким-то незаинтересованным ожиданием буквально держит мой, немым намеком так и произнося: " — А дальше что?" Мертвый. Мертвый и пропащий человек. Его черная толстовка медленно улетает к ножкам кровати. Старые синяки еще не сошли с моей бледной, словно покрытой побелкой, кожи, а он, видимо, хочет сделать новые. Я проваливаюсь куда-то глубже и глубже, ощущая опаляющее дыхание на своих ключицах. Его руки, словно захлопывающаяся мышеловка, медленно обвивают мою талию, а сбивчивый шепот упивающегося охотника вводит жертву в подвешено окрыленное состояние. — Маш... — Шепчет он в бреду, ни на миллиметр не отрывает губ от моих плеч, со свойственной только ему жадностью сжимая пальцами мою спину. Только ему. Потому что теперь, сотни раз сломанную и склеенную фарфоровую статуэтку, никто не возьмет. Он хрипло посмеивается мне на ухо, совсем не по доброму сверкая потемневшими глазами. Грязно. Грязно. Очень много грязи. *** Ничего романтичного в этом не было. Пустая квартира с пустым человеком внутри. Его не отогрело лето, его не грел терпкий алкоголь. Мои разгоряченные руки покрывались инеем, ложась на бледные плечи. Меня будто насильно держали под струями ледяной воды. Жар ему был противопоказан, а золотой середины Розанов просто не знал. Он все оставался таким же холодным, лишь иногда болезненно воспламеняясь и сжигая все, что находило поблизости. А поблизости всегда находилась только я. Становилось противно. Здесь у каждого предмета была своя функция и роль. Или, как минимум причина, по которой это что-то находилось тут. В этой квартире даже беспорядок был нужен хозяину. Неужели я так походила на вещь... Груша для битья или кукла, которую доставали только когда у человека было настроение кого-то любить. Тошно. Множество мазков кистью по полотну. Он опять кого-то рисует. — Ярик... — Меня хватает только на то, чтобы робко позвать его. Мой голос будто бы растворяется в давящем воздухе, так и не долетая до слуха Розанова. Губы поджимались. А ком внутри всё рос. Рос. И рос. Обида теснила грудь, крепкой хваткой сжимая побитое временем сердце. — Ярик. — Уже более требовательно взываю я, но в ответ все также получаю только тишину. Внутри все в момент вскипело. Никогда я еще не чувствовала такого прилива сил, стоя перед ним, как сейчас. К кончикам ушей моментально прилила кровь, губы сжались в тонкую полосу, а руки рефлекторно схватили первое, что попалось мне под руку. Этим первым оказалась пустая бутылка из-под шампанского. А дальше все словно в странной, ускоренной склейке кадров. Вот я замахиваюсь с этой бутылкой в руке, а вот меня уже оглушает дребезг бьющегося стекла и звон тысячи осколков, разлетевшихся по всей квартире, основная масса которых была сосредоточена прямо у его ног. — Да посмотри же ты на меня наконец! — Мой голос звенит подобно звуку битого стекла и эхом отражается от голых стен. И он посмотрел. Его взгляд цвета грозовых туч, тяжелым грузом устремился в мою сторону. Холодное, спокойное, совершенно незаинтересованное выражение лица. Он даже бровью не повел. Прошибающий озноб прокатился вдоль позвоночника, а вся распаленность, что внезапной вспышкой зажглась внутри меня, сразу же стушевалась. Ярик смотрел долго. Тяжело. Пренебрежительно. Его садистская жестокость поражала хладнокровностью. Он ломал меня. Ломал и доламывал. Выворачивал наизнанку. Бил на множество кусочков миллионы раз склеенное, распаивал, разрывал, а потом, с глубоким интересом наблюдал, как изломы собирались воедино. Легче было склеить эту несчастную бутылку, чем меня после этой короткой паузы. Напряжение повисло в воздухе. Прошло еще много мучительных мгновений, перед тем, как он наконец отвернулся и сухо бросил мне через плечо: — Убери это. *** Царапины на бедрах горят. Из-за лопнувшей губы, по подбородку вниз стекают капли крови. Лиловый. Бардовый. Желтый. Цвет позднего заката за окном. Космоса. И моей избитой зависимости. — Замри... — Я поднимаю на него удивленный взгляд. Сквозь плотную пелену слез, я вижу завороженный взгляд, полный живого восхищения. Я смотрю на него в упор, совсем не мигая. Он потерянно и неизлечимо болен... Ярик же медленно опускается передо мной на колени. Ведет пальцами вдоль линии волос, заправляя выбившуюся прядку за ухо. Аккуратно берет мои запястья в свои руки, дабы уместить их в нужную ему позу. Я совсем не понимаю, что ему нужно. Голова идет кругом. Черная рубашка чуть спущена, оголяя тонкое плечо с распустившимися следами его жестоких игр, цвета увядшей сирени. Прозорливые пальцы аккуратно тянутся к моим губам, смазывая яркую помаду. — Я ненавижу тебя, — хрипло, почти полушепотом произношу я. Кисть лишь на долю секунды замирает в его руке, а после продолжает творить руками художника. — Я знаю, — тихо отзываются мне в ответ.