Холод

— Господи боже… — Совершенно безрадостно вздохнул Ярик, с глухим ударом роняя голову на парту. — Ну куда ж ты ее лепишь, открой глаза, здесь нужна другая формула. Я в ответ лишь обреченно откинулась на спинку стула. Ну не понимаю я эту тригонометрию, просто не дано мне её понять, как слону не дано танцевать чертов балет. Как он вообще мог удержать в голове такое количество формул? Устрашало то, что помимо невероятной памяти, он каким-то образом умудрялся понимать, что происходит на уроках математика. Евгений Викторович вообще решил во втором полугодии побить все рекордные показатели учительской мразотности. Оба класса, а именно, мой (соц эконом) и Розанова (физмат), которые планировали сдавать профильную математику, очень “неожиданно” растеряли весь былой настрой. Исключением были буквально единицы. И эта единица сейчас лежала на парте, потирая сбитые костяшки. — Ты как на экзамен вообще пойдешь? — Серые глаза подняли на меня прожигающий взгляд. Он совершенно не терпел рядом с собой непроходимую тупость людей. Ярик вообще многое спускал людям с рук. Естественно, не в отношении себя самого. Розанов редко кого-то осуждал и в своем холодном отчуждении вообще не обращал внимания на чужие заскоки. Но тупость, которая в его понимании проявлялась в совершенно разных вещах, стерпеть не мог. Не мог и даже не пытался. Как он вообще общался с Димой у меня в голове не укладывалось. — Эту…? — Забито бормочу я себе под нос, уже откровенно наугад тыкая в одну из формул, выведенную его аккуратным почерком на листе бумаги. Голос предательски осел. Я уже пятнадцать минут мучаю этот несчастный пример. Пятый раз писать неправильную формулу было бы уже слишком. Но кто ж виноват, что под его пристальным взглядом, который неимоверно стремительно наполняется концентрированно антрацитовым раздражением, мой, и без того временами куриный, мозг плавится. — Ну попробуй, раз так хочется. Но я бы посоветовал начать думать, говорят, помогает, — проговорил он, выпрямляясь, — кто знает, может не врут, — едко добавил тот. И все же, иногда я ловила себя на мысли, что молчание его красит куда больше. А за окном уже весна. Несмотря на гололед посреди улиц и дорог, я тихо радовалась лучам солнца, тихому пению птиц и маленьким “островкам” с зеленой травой. А может я радовалась не весне, а тому, что ее так внезапно наполнило. Видимо поняв, что я еще долго собираюсь издеваться над всем разделом тригонометрии, Розанов предпочел скоротать время книгой. Теплые лучи яркого солнца скользили по его лицу и рукам, очерчивая контуры острых скул. Они будто пытались наконец-то отогреть этот арктический лед, выведенный мазками кисти горе-художника на его лице. Рыжие пряди пылали под солнцем, отдавая чем-то янтарным и жгучим. В такие моменты в голову закрадывалась мысль: "А может, это все-таки сезонное и на самом деле, он не такой. Может, к весне, весь слой льда сойдет?" Наивно было в такое верить. Но я зачем-то верила. Он не таял, и даже ни на градус не теплел под лучами мартовского солнца. Розанов был все таким же вспыльчивым, взрывным и непредсказуемым, как в действиях, так и во вспышках жестокости. И пускай он иногда срывался на меня, мне приносило какое-то аморальное удовольствие само осознание того, что я могу быть рядом с ним. Осознание того, что эта весна наполнена запахом его одеколона, масляных красок и тлеющего на кончике сигареты табака. Поцелуями со вкусом дешевого глинтвейна и уже не такими уж и холодными вечерами в его бетонной квартире. *** Тогда, его холод убивал меня. Выжигал изнутри, заставляя чувствовать себя пропащей наркоманкой, впервые столкнувшейся с ломкой. Главный мой опиат же, отсвечивая пестрящей рыжиной, стал чаще пропадать из давно известных, блеклых на его фоне, школьных стен. Я сидела одна, рядом с кабинетом литературы. Катя уже как неделю перестала пытаться вытягивать из меня слово за словом и теперь старалась сливаться с компаниями подруг из других классов. Мы с Третьяковой медленно отдалялись друг от друга. Сначала забывали здороваться друг с другом, молча расходились по домам, не находя времени провожать друг друга, как мы до этого всегда делали. Я не заметила, как: " — Я сяду сегодня с Викой на физике", превратилось в ее полную пропажу с соседнего места за партой. Честно сказать, я заметила, что ее нет рядом, только когда поняла, что мы уже неделю не общались. А самое странное — мне и не горело. Для меня было куда важнее, пришел ли он в школу. — Скучаешь? — небрежно бросили мне "сверху". Долгополов стоял рядом со мной и как-то заговорщически оглядывался. То ли ему было неловко, то ли еще что-то, но откровенно говоря, это было совсем не типичным. Мы никогда не общались. — Да нет… — Пробормотала я. Мне отчего-то было дискомфортно находиться рядом с ним. Может из-за той сцены, участниками которой стали Ярик и избитое лицо Димы, которое окунули в снег. А может просто потому что я не очень любила таких, как он. — Понятно. "Вот и поговорили" — подумала я, опуская глаза в учебник по литературе. Он почему-то был открыт на поэме "Демон", хотя мы уже давно проходили Достоевского. — Слушай… — Как-то сбивчиво начал тот, — мы сегодня собираемся у меня. Ну, знаешь, выпить, потусить. Придешь? Я задрала голову, дабы посмотреть на Диму и убедиться, что это не у меня проблемы с головой и что он сейчас действительно это сказал. Но нет, передо мной и вправду сейчас стоял Долгополов, в своей потрепанной черной толстовке, местами явно прожженной сигаретными бычками, и растрепанными черными волосами. — Кто "мы" и с чего ты меня приглашаешь? — Недоверчиво буркнула я. Он оглянулся куда-то назад, а после, будто не увидев того, кого ожидал, начал растерянно оглядываться. Все это начинало приобретать весьма комичный оттенок. — Мы – это Ярик и еще пара знакомых с параллели, — наконец-то выдавил из себя парень. Я озадаченно посмотрела на него, а после ему за спину. Кого бы он не ожидал там увидеть, коридор совсем пустовал. Предложение хоть и не вселяло никакого доверия, отчего-то показалось заманчивым. "Я явно ввязываюсь в какую-то авантюру." *** Страница за страницей переворачивались его длинными пальцами, а взгляд быстро бегал вдоль строк. Он очень любил читать. Или просто читал, дабы разбавить скуку, но количество различных книг в его квартире поражало. Как-то я откопала Ветхий и Новый Завет в этих горах. Некоторые страницы Ветхого Завета были чуть загнуты, видимо, дабы после перерыва, продолжить читать с того же места. Новый Завет был будто вовсе не тронут. Книги валялись в углу, под целой стопкой пустых, приготовленных для рисования листов. " — Ты верующий? — Моему удивлению не было предела. — А что, не похоже? Каждое воскресное утро молюсь. И пост держу, — саркастично добавил рыжеволосый, кивнув в сторону пустого холодильника. Я лишь закатила глаза в ответ. Ну да, конечно, он и вера вещи совершенно несовместимые. Я разве что могу представить его во главе секты, где главная цель — жертвоприношения забавы ради. — Взял как-то из интереса. Забавное чтиво, но явно с жизнью, а уж тем более с истиной и какими-то догмами, очень мало совместимое. Если уж и брать что-то оттуда на веру, то крайне избирательно. Поверь, если будешь читать сквозь пальцы или через страницу, многого не упустишь, — он говорил расслабленно, будто просто рассуждая вслух. Не сказать, что я была очень удивлена его взглядами на религию, но меня всякий раз поражал его открытый интерес к таким вещам. Он никогда не верил людям на слово, не высказывался о вещах, которые сам не проверял, и даже не стеснялся того, что его точка зрения не всем придется по вкусу. Если говорить о Ярике, то "не всем" — это очень многим. Все его жизненные ценности, которые, к слову, буквально строились на необходимости отсеивания слабых, путем крестовых походов по их головам, культивирования в себе трудоголизма и взращивания личности на почве " — Если не я, то кто", очень многим не приходились по вкусу. Удивительно, что кто-то вообще смог соответствовать таким идеалам, которые сам себе поставил. Как итог, получилось что-то впечатляющее своей эрудицией, но пугающее жестокостью и несдержанностью. Что уж говорить, я вообще никогда не встречала таких людей, как он. Весь его жизненный устав шел вразрез тому, чему меня учили с детства. Альтруизм он не признавал и считал пустой тратой времени, если это не имеет личной выгоды. А личной выгодой он считал только веселое шоу. Эмпатов вовсе за людей не считал, а от лестных комментариев о "тупых" c его точки зрения, людях, становилось не по себе даже тем, к кому это вовсе не относилось. О терпимости тут вообще никогда речи не шло. Что-то мне подсказывало, что за идиотов он держал всех вокруг. — А ты? — Его вопрос выдернул меня из потока мыслей. — А что я...? — Ну, не знаю. Смотрю на тебя иногда и думаю: "Вот он, пример идеальной христианской покорности и наивности". "Ну кто бы сомневался..." *** — Нажрался и спит... — Бесцветно хмыкнула Левкеева, накручивая на палец прядь рыжих волос. Розанов же спал как ни в чем не бывало, опустив голову на ручку дивана. Грудь его умеренно вздымалась от каждого вздоха, а черты лица стали на удивление мягкими. Я стояла в дверном проходе ни жива ни мертва. Я очень долго сомневалась, стоит ли идти по приглашению Димы. И, как не парадоксально, главной причиной моих сомнений был вовсе не Ярик, а именно она. Левкеева сидела в потёмках обшарпанной комнаты. Повсюду разбросаны чужие вещи, бутылки из-под дешевого пива и пачек сигарет. Длинные чёрные волосы были убраны в высокий хвост, из-за чего взору открывалась хрупкая шея, усыпанная багровыми пятнами. Девушка даже не пыталась это скрыть, будто специально подобрав свитер с вырезом побольше. Не успела я про себя задаться вопросом: " — А кто, собственно, художник, сие искусства", как тёмные глаза перехватили мой взгляд, игриво сверкнув. — Это... — Её голос ликующим скрежетом ударил по слуху. Девушка развернулась ко мне, закидывая ногу на ногу, приняв неимоверно провокационную позу, специально запрокинула голову, будто бы благосклонно давая налюбоваться, — Димино творение. Вся она, несмотря на несомненную красоту, была неимоверно отталкивающей. То ли её явно кричащее поведение действовало на нервы, то ли личное отношение, которое сложилось очень быстро, мешало мне спокойно дышать в её присутствии, но факт оставался фактом. Мария казалась мне совершенно отвратительной. — А я всё ждала тебя... — Нараспев протянула та, скривив в карикатурной гримасе обиды, накрашенные алой помадой губы. — Это фишка такая, приходить под конец, когда никто уже на ногах не стоит? — Голос её на удивление быстро менялся. С насмешливо игривого, он с каждым словом приобретал более спокойный, а вместе с тем, и пугающий оттенок. Я глупо моргнула. — Это ты попросила Диму пригласить меня? — Не задавай вопросы, на которые сама знаешь ответ – это невежливо, — Бледные пальцы наконец отпрянули от волос Розанова, после чего та встала на ноги, — я хотела кое-что прояснить... Шаг. И ещё шаг ближе ко мне. Мягкой поступью, как кошка, она тихо подкрадывается к жертве, не сводя с неё бесцветного взгляда, чуть прикрытых глаз. — Между нами нет конкуренции, — она совсем близко, — нет и не будет. Она непростительно близко. Так близко, что эта чертова карамельная вонь занимает собой всё пространство вокруг меня. Мне совершенно не хочется это вдыхать. Всё это будто бы... Грязно. И всё, что с ней связано, грязное, неприятное и сотни раз вымазанное пятнами мазута, такими же непроглядно чёрными, как её глаза. К ней даже прикасаться не хотелось. Для меня она была как прокаженная и на подсознательном уровне заставляла всё внутри спазматически сжиматься от переполняющего отвращения. — Считай, что я тебе его подарила, — от одной этой формулировки меня перекосило. Её губы расплылись в усмешке. И в этот момент, когда её лицо было почти в нескольких сантиметрах от моих глаз, я заметила, насколько натянутой и фальшивой была эта улыбка. Она почти в открытую скалилась мне, но сам огонь... Весь пожар горел в бездонных глазах. Они были болезненно живыми. Они отражали вообще всё, зеркалили людей, смотрящих в них, открывали всю её, как на ладони, а сама девушка пряталась за этими нескончаемыми надменными улыбками. Мне внезапно стало очень страшно находиться рядом с ней. Кто из них болен сильнее: тот, который вообще ничего не показывает или та, у которой в глазах у костра людей линчуют? "Болезненно живая и патологически мертвый. Какой поэтичный дуэт..." — совсем неожиданно подумалось мне. — Ты думаешь, он будет выбирать между мной и тобой? — Внезапно сорвалось у меня с уст. И сразу же я поймала полный удивления взгляд Марии. Она медленно повернулась в его сторону. Сверкающая улыбка пропала с бледного лица, на её месте появилась лишь бледная тень того игривого оскала — какая-то грустная и задумчивая полуусмешка. — Нет, милая. Он в любом случае выберет себя. *** — Ну что? — Скучающе протянул парень, отложив книгу на парту. "Мы" Замятина. Как это в его духе и одновременно далеко от его собственных позиций. Идеология тотального контроля и счастья, которое заключается в "несвободе". Только вот, счастье Розанова заключается в несвободе окружающих людей. Его фигура крайне живописно растянулась на стуле, вытягивая (видимо, затёкшие от долгого сидения) ноги вперёд, а спиной откидываясь на спинку. Тяжело вздохнув, Ярик закинул голову назад, явно уже не веря в мои математические способности. Солнце за окном постепенно садилось, скрываясь за далёкой линией недостижимого горизонта, окропляя небо пылающими мареновыми пятнами, которые прорезью пробивались сквозь плывущие облака. Была бы я художником, нарисовала бы его именно так. — Решила... – Угрюмо буркнула я. — Поверю на слово, — его губы тронулись в усмешке, — Пошли уже, сколько можно тут сидеть. И это было лучшее, что он мог сказать, ибо я уже не могла дождаться, когда наконец выйду отсюда и вдохну полной грудью свежий воздух. И когда мы наконец вышли, теплый ветер приветливо гладил и развивал волосы (Что было вовсе не в духе здешней погоды). Я вышагивала по, наконец оттаявшему ото льда, тротуару, так и порываясь свернуть в какой-нибудь из многочисленных дворов. Просто идти рядом с ним, чтобы где-нибудь потеряться, точно зная, что Ярик в любом случае выведет меня откуда угодно. Хочу идти куда глаза глядят и на этот раз совсем без грусти думать, что дома меня вообще никто не ждет. Я бы проводила такие весенние ночи напролет рядом с ним, просто внимая каждому его слову и млея от каждого прикосновения холодных рук, ожогами греющих меня еще долго, после конца мимолетного, или не очень, касания. — Я люблю тебя... — Тихо проговорила я подрагивающим голосом. Это то, что говорить ему мне всегда страшно. Любую эмоцию показывать ему попросту страшно. Но иногда меня охватывает навязчивая мысль, что если я этого не скажу, то все вокруг разлетится на множество атомов и частиц, включая эту прекрасную ночь. Его плечо, на котором я уместила голову, бесследно сотрется, и даже тлеющая сигарета в его руках увязнет в бездне. Будто все ежемоментно дрогнет и разлетится в щепки, а самое страшное: никогда не соберется назад, так и оставаясь хаотично раскиданным пазлом картины. Лучшей в моей жизни картины. — Я знаю, — слышится тихий ответ на выдохе сигаретного дыма, — я знаю... *** — Что ты здесь делаешь? — Его голос после знатной попойки грубо осел. Взгляд серых глаз несколько растерянно, совершенно не фиксируя ничего вокруг, оббежал стены и пол, количество пустых и битых бутылок на котором за ночь совсем неприлично умножилось. Мои руки замерли на его волосах. Я смотрела на него, головой лежащего у меня на коленях. Совсем уставший, с трясущимися, даже после шестичасового сна, руками. С матового бледной кожей, на которой под глазами залегли темные следы недосыпа. Розанов пытался прийти в себя, потирая лицо руками. — Ты долго спал, я решила составить компанию, — все, что я смогла из себя выдавить в ответ. Слова застревали в горле, оставаясь не озвученными. Количество вопросов за эту ночь возросло до пугающих цифр, — Левкеева... — Соня, я тебя умоляю... — Ярик хрипло засмеялся, устремляя на меня насмешливый взгляд покрасневших глаз. Мое имя приятно растаяло на его губах, заставив меня глупо улыбнуться, поддаваясь ощущению чего-то теплого, разливающегося за изнанкой ребер. Меня, наверное впервые, не грубо одернули или заткнули, а скорее, ласково прервали, — Давай хоть здесь без нее, не порть мне момент. — Момент? — Глупо моргнула я. Розанов приподнялся на локтях, перехватывая и удерживая мой удивленный взгляд. — Момент. — Хриплая усмешка резанула слух, но его губы уже аккуратно коснулись уголка моего рта. В утренней тишине чуть освещенной комнаты, зная, что никакая Левкеева на пушечный выстрел ко мне, а самое главное, к нему не приблизится, я чувствовала себя самой по глупому счастливой, ощущая только терпкий вкус алкоголя на его губах и запах мужского одеколона, без карамельных духов.