Самое жёсткое сердце

Уилл закашлялся, задыхаясь. У него изо рта, заливая простынь, потекла густая жидкость со сладковатым привкусом меди. Сделав три глубоких, судорожных вдоха, Уилл сполз с кровати; так быстро, что не удержался на ногах и ударился плечом об стену, поставив на ней своей насквозь промокшей футболкой кровавое пятно. В ванной он крепко зажмурился (чтобы спрятаться от слепящего света и не видеть своего отражения) и содрал с себя одежду, торопясь оказаться под душем. Вода была парализующе ледяной, а потом обжигающе горячей, но Уилл всё равно постоял под ней несколько минут, поворачиваясь в разные стороны и растирая кожу, прежде чем открыть глаза. Стекающие с него струи по-прежнему были ярко-красными. Уилл снова и снова поскрёб шею, и кровь потекла сильнее: яркая, совершенно не собирающаяся останавливаться. Собственная щетина царапала ему ладони, и он опустил их ниже, на рёбра, где кровь струилась по его торсу единым непрерывным потоком. На Уилла вдруг нахлынула такая волна головокружения, что ему пришлось упереться ладонями в стены, чтобы удержать равновесие. Сползши на пол, он прижался к холодной кафельной плитке. Сон никак не хотел оставлять его кожу. На этот раз Уиллу приснилось, что он был слеп, но помимо этого сон ощущался точно таким же реальным, как и все остальные. Тяжёлое прижимающееся к Уиллу тело, обнимающие его ладони, размазывающие кровь. И этот запах… о боги, этот запах... Всё казалось таким настоящим, что Уилл до сих пор не был до конца уверен, что вынырнул из того сна. Для него всё теперь было одним непрерывным кошмаром. И Уилл до сих пор точно не знал, был ли он жертвой или… добровольным соискателем. Нашарив бесплатное отельное мыло, он намылил щёки и шею. Его борода тоже слиплась от крови, пропитавшей кожу до самых волосяных фолликул. Уилл выполз из душа, отыскал бритву и гладко-гладко побрился — чтобы попытаться увидеть, остались ли настоящие раны там, где от него отвалились куски, забытые на полу Ганнибаловой камеры. * * * — Ого! Гладкая, как попа младенца? — Зеллер потыкал щёку Уилла пальцем. Отскочив от него, Уилл отошёл в другой конец комнаты, делая глубокие успокоительные вдохи, чтобы не учинить какую-то глупость (например, врезать Зеллеру так сильно, чтобы тот упал на лабораторную скамью). — Эй-эй, спокойно, — Зеллер миролюбиво вскинул руки. — Мне просто стало любопытно, что вынудило тебя избавиться от щетины. В ответ Уилл лишь мрачно на него уставился. Усталость захлёстывала его, словно поток непрерывно сыплющихся градин, и Уиллу казалось, что от слишком резких движений его может стошнить. — Не самый хороший день, да? — спросил Зеллер. — А по-моему, Уиллу идёт. Мне часто хотелось бы соскрести с себя пару слоёв и снова найти свою молодость, — заметил Прайс. — Она давным-давно прошла, дружище, — отозвался Зеллер. — Почему ты постоянно называешь меня «дружище»? Вот поэтому никто никогда и не верит, что мы женаты. — Никто никогда не верит, что мы женаты, потому что я слишком красивый. — Ага, конечно. Может, когда избавляешься от собственной щетины... Зеллер пригладил двумя пальцами свои усы. — Ты же говорил, что тебе нравится растительность у меня на лице. Уилл прижал пальцы к глазницам, пока у него под веками не заплясали звёзды. Он до сих пор не был точно уверен, что это не очередной кошмар. — Уилл, — буркнул новый голос. Единственное, что могло сделать ситуацию ещё хуже. — Идём пройдёмся, нам нужно поговорить. После тягучих десяти секунд неповиновения, Уилл заставил свои ноги сдвинуться с места, отчасти даже радуясь возможности сбежать от этих подшучиваний. — Я же уже рассказал тебе, что произошло, — пробормотал он, входя в кабинет. — Как ты, Уилл? Только честно? — Джек подался вперёд, чтобы заглянуть Уиллу в глаза. На его собственном лице отчётливо читалось беспокойство. — Я в порядке. — Ты выглядишь как ходячий труп. Почему ты сбрил бороду? — Моему мозгу не нравится, когда я сплю — это слишком напоминает отдых. — Ты категорически отказываешься поговорить с нормальным психиатром? Уилл насмешливо фыркнул. — Потому что в прошлый раз это так чудесно закончилось? Джек вздохнул. — Прямо сейчас я должен только сообщить тебе, что мы отменяем любые консультации с Ганнибалом. — Вряд ли нам стоит беспокоиться о том, что он снова может выбраться. Дело было лишь в каких-то некомпетентных охранниках, которые пытались быть жестокими. — И которые теперь мертвы, — резко, с упрёком, ответил Джек. Уилл промолчал. У него заныла щека. Он вчера порезался во время бритья, и теперь гадал, не разошёлся ли тот порез; не текла ли у него по щеке струйка тёплой крови. — Я уверен, что Алана не даст подобной выходке повториться. А вот в чём я не уверен — так это в том, насколько глубоко Ганнибал может забраться к тебе под кожу. — Он больше не забирается ко мне под кожу. — Я видел тебя прошлой ночью, и ты выглядел сломленным человеком. — Я был подавлен, потому что на меня таращились все те люди, и я просто хотел вернуться домой. Я не «сломленный человек», — с отвращением выплюнул Уилл. — Думаю, ты забываешь, что я знаю, кем является Ганнибал и каким манипулятивным он может быть. — У меня теперь хорошая жизнь. Ты сам её видел. Мне лучше. Я знаю, где проходят мои границы. — Вчера ночью непохоже было, чтобы между вами с Ганнибалом оставалось много границ. Уилл дёрнулся. — Умрут новые люди, Джек, а он действительно может нам помочь. Он мне нужен. — Тебе не нужен Ганнибал Лектер, Уилл. Никому не нужен. Ему лучше оставаться глубоко под землёй. Мне не стоило давать тебе с ним увидеться. — Это не просто предложение, не так ли? — Нет. Алана запретила любые визиты к Ганнибалу, разве что они будут специально нами одобрены. И больше никакой корреспонденции какого-либо рода. Отныне Ганнибал будет жить в темноте. Сцепив зубы, Уилл приложил усилия, чтобы посмотреть Джеку в глаза. — Когда умрут новые семьи, это будет на твоей совести, и ты это знаешь. — Я думал, что ты тоже изменился, Уилл. Я думал, что все эти манипуляторские штучки остались в прошлом. — По-моему, Ганнибал знает, кто Зубная Фея. Может, это его бывший пациент, или... — Ганнибал знает, как забраться к тебе под кожу. Вот чем это всегда было, и я не стану сидеть и смотреть, как это происходит — только не после прошлого раза, — Джек повысил голос. — И это моё последнее слово. — Джек, я уже… — Не заставляй меня повторяться. Даже не пытаясь скрыть свою неприязнь, Уилл уставился на Джека. В его приподнятой брови читалось лёгкое беспокойство, во внимательном взгляде — подозрительность. Уилл отвёл глаза первым. — Я завезу сегодня твою куртку в химчистку, а потом верну тебе. Спасибо за помощь прошлой ночью, — мягче, чем раньше, сказал Уилл. И, развернувшись, вышел из кабинета. Мысли о прошлой ночи по большей части наполняли его стыдом и унижением. Как он тогда расклеился перед Джеком, который вытер с его щёк кровь, словно Уилл был игравшим в грязи ребёнком. Как он тогда на мгновение потерял свою маску. Уилл с облегчением вернулся обратно в лабораторию. И тут его мозг обработал донёсшиеся слова Зеллера: — Как можно увидеть на фото вверху, следы крови представляют собой отпечатки ладоней, словно от ласк любовника. И вновь необычные, но несомненно страстные отношения между этими двумя вызывают вопрос… Прайс с силой пнул Зеллера под столом, и тот резко замолчал, уставившись на Уилла с видом оленя, застигнутого врасплох автомобильными фарами. Шумно протопав в лабораторию, Уилл схватил свою папку, не обращая внимания на несколько вылетевших из неё листков. — Скажите Джеку, что я сегодня работаю из дому. — Послушай, это просто Лаундс, мы не верим ни единому слову из... Уилл не услышал окончания этой фразы, потому что устремился прочь по коридору, крепко-крепко впившись ногтями в собственную кожу, чтобы не сделать чего-то (чего угодно), о чём он потом наверняка пожалел бы. * * * Вернувшись в свой мотельный номер, Уилл отбросил папку в сторону, и та разлетелась множеством белых листков. Уилл со стоном рухнул на кровать. Он не знал, это давние ранения и стресс давали о себе знать, пропитав его усталостью до самого костного мозга, или же он попросту старел. В номере не было никакого беспорядка, лишь немного воды на ковре, хотя Уилл ясно помнил, что оставил после себя кровавую баню. У него ехала крыша. У него в самом деле ехала крыша. Уилл лежал на кровати, пока у него не прошла тошнота. С очередным долгим вздохом он сообразил, что забыл заехать в химчистку. Свесившись с кровати, он схватил свою сумку. Развязав пластиковый пакет, Уилл вытащил оттуда свою рубашку. Кровь высохла, приобретя коричневый цвет, и отпечатки ладоней явственно бросались в глаза. Уилл не сомневался, что Ганнибал сделал это нарочно. Просто очередное произведение искусства — пометить Уилла подобным образом. Сзади на воротнике виднелось ещё одно кровавое пятно, и Уиллу некуда было спрятаться от вероятности, что это была кровь из Ганнибалового рта. Не в силах больше смотреть на эту рубашку, Уилл отшвырнул её в сторону и резко перевернулся на другой бок, натянув одеяло до самого подбородка. Возможно, он бы сумел со всем справиться, если бы на него постоянно не глазели. Все смотрели на Уилла — и видели разных людей. В сотнях чужих голов жила сотня мужчин с его лицом и состраданием (или злом?) в глазах. Уилл не узнавал ни одного из них, и потихоньку начинал тонуть в этих фасадах. Теперь его лицо снова засветилось онлайн, так что можно было ожидать разглядываний (неважно, настоящих или померещившихся) на улице. И можно было ожидать, что все коллеги теперь станут ходить вокруг Уилла на цыпочках, перешёптываясь в других комнатах. Если бы Уилл только мог стереть все эти чужие впечатления о себе — и кануть в пустоту... По крайней мере, когда он жил сам со своими собаками, то мог обрести покой в лесу. Возможно, семейная жизнь или отцовство были не для Уилла. Или, точнее, возможно, Уилл не мог предложить им ничего хорошего. Он мог бы уйти поглубже в леса и жить кочевой жизнью, чтобы его никто никогда толком не знал. Он мог бы вернуться на свою лодку, брошенную где-то посреди Атлантического океана (хотя это, наверное, теперь тоже вызывало бы слишком много плохих ассоциаций). Уилла переполняли желания, но не жажда действовать. Что-то неизменно причиняло ему боль, чего-то неизменно не хватало, и он больше не мог определить, не было ли так всегда. Когда Уилл оказался втянутым к Ганнибалу в камеру, это всё изменило. Теперь он знал, как выглядели Ганнибаловы дни. Дни, полные занятий, которые раньше создавали ощущение, что всё в порядке. Тщательно контролируемые выражения лица и слова, которые успокаивали бы камеры наблюдения и ненавидящих людей за ними. Ни одного лучика солнечного света на коже, ни секунды покоя. И тем не менее, Ганнибал оставался Ганнибалом. Он сбросил кожу, которую носил раньше. Это был тот самый человек, которого Уилл когда-то знал; обросший слоями горечи, но всё равно оставшийся прежним. И находясь тогда в его камере, на какую-то секунду Уилл увидел другие его миры. Будь то за решёткой или на свободе, ничто не могло сравниться с Ганнибалом. И он снова тянулся внутрь Уилла. Спины Уилла вдруг что-то коснулось, и он попытался отодвинуться, чувствуя, как у него свело мышцы. Прикосновение повторилось, неуютно напоминая реальное. Замерев, Уилл подождал. Когда он уже решил, что это были игры его воображения, то снова почувствовал то самое прикосновение, на этот раз более сильное, прижимающееся прямо к его позвоночнику. Уиллу представилась копошащаяся в матрасе крыса, которая пыталась найти оттуда выход. Приподнявшись на локте, он уставился на простынь в том месте, где под ней что-то шевелилось, словно старалось выбраться наружу. Шевеление переместилось к его локтю, и Уилл встал на четвереньки, недоумевающе глядя на движущиеся под выцветше-белыми простынями бугорки. Он попытался слезть с кровати, лишь когда разорвалась простынь. Но не успел, потому что что-то схватило его за руку. Уилл без особенного труда вывернулся (эта хватка была скользкой), но тут что-то схватило его за другую руку и дёрнуло вниз. Еле успев выставить перед собой локти, Уилл заметил, как в прорехах в простыне мелькнуло нечто ярко-красное. Что-то схватило его за шею и прижало к кровати. И только теперь, оказавшись обездвиженным, Уилл сумел разглядеть, что из разорванного матраса тянулись десятки окровавленных рук. Он задёргался, пытаясь вырваться и судорожно дыша. Ему потребовались все силы, чтобы освободить шею и приподняться, но рук было слишком много, и все они тянулись и хватали Уилла за всё, за что только могли, от ступней до головы. Поймав его за лодыжки, они надавили ему на плечи, снова заставив уткнуться лицом в подушку. Очередная ладонь скользнула к нему на затылок, вцепившись в волосы так, что теперь Уилл не мог повернуть голову без риска задохнуться. Он закричал, но у него получился лишь сдавленный скулёж. Ничего больше не видя, Уилл мог лишь гадать, сколько рук продолжало тянуться из матраса, удерживая его за бёдра, чтобы не дать вертеться, сдавливая в объятиях его рёбра, оставляя синяки на его запястьях и сжимая его за шею; хватая и стискивая каждый дюйм его кожи. Он продолжал слабые попытки вырваться, но в итоге слишком устал и на несколько минут вынужден был сосредоточиться на дыхании. От нехватки кислорода у него начинали гореть лёгкие. — Это всё ненастоящее, это всё ненастоящее, — Уилл крепко зажмурился. Затем попытался открыть глаза, по-настоящему открыть, но у него не получилось сбежать из этой реальности. Когда Уиллу показалось, что хватка этих рук немного ослабла, он дёрнулся на свободу, но его лишь сжали крепче — словно кто-то навалился на него всем весом. Уилл попытался закричать, позвать на помощь, но в таком положении он едва мог дышать. У него не было возможности набрать полные лёгкие воздуха; да и всё равно здесь никто не пришёл бы его спасать. Собрав все силы, он в последний раз попытался вырваться, пинаясь и извиваясь, но руки держали слишком надёжно, так что он сдался и упал обратно на матрас, пережидая, пока всё закончится (чем бы это ни было). Хуже всего было то, что Уилл узнал эти руки. Они уже прикасались к нему раньше, большие и неожиданно мягкие, и от гиперчувствительности у Уилла встали дыбом волоски на загривке. Это было идеальной пыткой — удерживать его здесь, где всё ощущалось слишком остро. Уилл не знал, сколько времени он продолжал лежать так в темноте, способный лишь чувствовать. Всё вокруг перепачкалось кровью, и эти руки скользили и скользили, хватая его снова и снова, но этого было недостаточно, чтобы Уилл мог вырваться — и он устал сопротивляться. Прямо у его уха раздался оглушительный звонок. Дёрнувшись, Уилл без малейших помех поднял голову. Все его конечности вдруг оказались свободными, но он чувствовал странную щекотку там, где раньше прикасались все эти пальцы. Откуда-то из недр номера продолжал трезвонить его мобильный; потом наконец замолчал, и Уилл расслабился. Он окинул себя взглядом, ожидая увидеть кровь или хотя бы следы этих недавних сдавливаний, но обнаружил лишь лёгкую плёнку пота у себя на коже и лужицу слюны на подушке. Телефон зазвонил снова. Уилл не стал его брать, выжидая, пока этот раздражающий звук стихнет. Собственная кожа казалась Уиллу пустой. Сжав себя за левый локоть, он погладил чувствительную кожу своего запястья, надеясь отогнать таким образом медленно нарастающую панику. Его попытка не сработала. Обхватив руками колени, Уилл спрятал между ними голову, обеими ладонями массируя тыльную сторону шеи. Молли иногда так делала, но собственные руки давали совсем не то ощущение. Уиллу казалось, что у него не было другого выбора. Его настойчиво, до самого костного мозга, пробирала острая потребность в чём-то; ему казалось, что иначе он мог вырваться из собственной кожи. Это было плохо; совсем плохо. Всего за один день его жизнь разлетелась в клочья. Снова начал звонить телефон. Раздражённо отбросив одеяло, Уилл поспешил через всю комнату и начал рыться в карманах сумки в поисках своего мобильного. На экране высветилось имя Джека, и Уилл ещё два гудка набирался духу принять вызов. — Что?! — рявкнул он. Джек заговорил так громко, что Уиллу пришлось отодвинуть телефон подальше от уха. — Господи Иисусе, Уилл, где тебя черти носят?! Тебе нужно приехать в больницу. Это твоя жена. — Молли? — Зубная Фея — он... Уилл повесил трубку. — Чёрт! — с чувством рявкнул он, засовывая ноги в ботинки. Отодвинув занавески, он с удивлением обнаружил, что на улице было темно. Уилл понятия не имел, сколько времени провёл в том кошмаре, но ему казалось, словно он не отдыхал ни секунды. Снова вернулась кровь; у Уилла на коже проступило множество кровавых отпечатков пальцев, и он никак не мог заставить их исчезнуть, потому что знал, кто за всем этим стоял на самом деле. Не Зубная Фея — случившееся не было обычной жестокостью. Ганнибал помечал жизнь Уилла снова и снова, пятная её, не оставляя свободным почти ни одного клочка. Уилл знал, что эта кровь была ненастоящей, но ему всё равно было трудно пройти сквозь входную дверь и поехать в больницу, чтобы увидеть там свою жену в неизвестно каком состоянии. * * * Прислонившись к больничной койке Молли, Уилл одной рукой подпирал голову, а пальцем другой выводил круги у себя на щеке. Без бороды это вызывало приятные ощущения, и это было единственным способом самоуспокоения, до которого он додумался. Уилл точно не знал, по-прежнему ли Джек с Уолтером сидели в комнате ожидания, но был рад сбежать от натянутых разговоров. Всё продолжало наваливаться и наваливаться, и Уилл не знал, сколько ещё сумеет продержаться. Вопросы Уолтера, убийца ли Уилл, и его собственная неспособность ответить; разочарование и недоверие Джека; лежащие в комнате ожидания номера TattleCrime; Молли, выглядящая бледной и сломанной из-за Уилла. А хуже всего, наверное, было то, что Уилл не мог отыскать в себе столько участия, сколько они безусловно заслуживали. Молли уже несколько раз просыпалась: спрашивала про Уолтера, озадаченно смотрела на гладко-выбритое лицо Уилла, бормотала невнятные обрывки из своих снов и снова засыпала. На этот раз она довольно долго ворочалась, а когда наконец разлепила веки, её глаза остались открытыми. Уилл заморгал, пытаясь вернуться в реальность, ради Молли, но не знал, насколько хорошо ему это удастся, учитывая, что его ступни скользили по разлившейся у него под ногами луже крови. — Молли. Принести тебе что-то? — выпрямившись, чтобы помассировать предплечья, спросил Уилл. Она покачала головой. — Как ты себя чувствуешь? — Так, словно во мне сквозная дыра, — Молли слабо улыбнулась, и Уилл инстинктивно улыбнулся в ответ. Когда её улыбка угасла, то же произошло и с его собственной. Молли долго его рассматривала. — Ты выглядишь другим. И кажешься другим. Ты говорил, что не будешь прежним, когда вернёшься домой, но я сейчас смотрю на тебя и вообще не знаю, кого вижу, — сказала Молли. Её голос звучал тихо и хрипло. — Я по-прежнему здесь, — настоял Уилл. — Это был Ганнибал, да? Это его рук дело? — спросила Молли. Уилл медленно кивнул. — Он это… эм-м, предложил. Побудил того убийцу это сделать. — Брр, это такое скользкое и больное ощущение. Уиллу пришло в голову, что ему стоило взять Молли за руку, чтобы как-то утешить, но её руки были спрятаны под одеялом, а его — по-прежнему сжимали собственные предплечья. — Знаю. — Я знала, что это он. Знала с тех самых пор, как увидела твоё лицо в той газете. — Я это ненавижу, Молли. Мне так жаль. — Ты никогда ничего мне не рассказывал. — Никогда не рассказывал тебе о чём? — Не знаю. В этом-то и всё дело. О чём мне вообще спрашивать? Ты меня возненавидишь, о чём бы я ни спросила. — Я тебя не возненавижу. Никогда, — Уилл нахмурился. — Не возненавидишь, нет. Но ты замкнёшься при первом же упоминании, словно по щелчку выключателя. Со мной легко. Тебе нравится, что со мной легко. Думаешь, я не знаю, что мужчины любят, как со мной легко. Я просто подарок. А знаешь, какие мужчины любят женщин, которые их не пилят? От этого разговора у Уилла закружилась голова. Он уткнулся лбом в простынь возле руки Молли. — Лжецы — вот какие. Ты кажешься совсем другим, Уилл. Но, может, раньше ты просто был другим со мной? — Может, я просто не знаю, кто я, — горько отозвался Уилл. — Я тут несколько минут винила во всём себя, вспоминая, как сказала тебе поехать, как хотела, чтобы ты поехал. И я довольно долго злилась на Джека Кроуфорда. По-настоящему злилась. Но, знаешь, я ведь могу определить, когда ты о чём-то умалчиваешь. Когда ты не хочешь чего-то говорить. А потом я увидела газеты и началась вся эта история, и… — замолчав, Молли глубоко вздохнула. Уилл уставился на свои ладони. На большие пальцы упало несколько капель крови. Уилл их вытер, но увидел, что у него пропиталась кровью рубашка. Изнутри, прямо напротив рёбер. Ему нужно было уходить. Ему нужно было уходить отсюда прямо сейчас. — Сложно держаться за что-то хорошее. Всё такое скользкое, — прошептала Молли, не замечая, что Уилл истекал кровью. «Адски скользкое», — подумал Уилл, и кровь потекла у него по загривку, словно кто-то гладил его пальцем. Уилл вскочил, со скрежетом царапнув пол ножками стула и напугав этим Молли. Он избегал смотреть ей в глаза, но знал, что у неё наверняка был ошарашенный его поведением вид. У Уилла задрожали губы. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вытолкнуть из себя слова. — Извини, Молли. Мне правда ужасно жаль. Мне… мне нужно идти, но я его поймаю, хорошо? Я просто… не могу сейчас продолжать этот разговор. Развернувшись, он вышел, прежде чем Молли успела бы ответить. Прежде, чем кровь успела бы залить её больничную палату. * * * Уилл рад был обнаружить на стойке в регистратуре в БГБДДП того самого охранника. Промаршировав прямо к стойке, он выжидающе замер. Охранник уставился на него округлившимися глазами. Уилл продолжал молчать, и охранник замямлил какие-то объяснения. — Доктор Блум сказала нам требовать официальные разрешения для любых визитов... — Я тебя не спрашиваю. — Мне не разрешается… Уилл облокотился на стойку. — Ты захлопнул за мной дверь тюремной камеры. Думаю, это самое меньшее, что ты можешь сделать, если не хочешь познакомиться с совсем другими последствиями. С этими словами он зашагал по коридору — прямо к Ганнибаловой камере. Уилл знал, что если он остановится, то у него случится нервный срыв, поэтому он переставлял ноги всё быстрее и быстрее, хотя и начинал чувствовать собственную неуравновешенность, словно булавочные уколы по коже. Он не знал, злился ли он и было ли ему что сказать — ему просто нужно было снова очутиться перед Ганнибалом. Какая-то часть него надеялась, что это прекратит галлюцинации. Вскоре он уже смотрел прямо на Ганнибала, чьи черты размывались, перекрываемые отражением в стекле самого Уилла. Яростное напряжение, с которым Уилл сюда ворвался, спало, и он стоял молча. Его взгляд метнулся в сторону, отвлёкшись на неожиданную пустоту камеры. Ни рисунков, ни туалетного сидения, ни даже матраса. И никаких книг. Из этой комнаты выдрали последние крохи хоть чего-то знакомого, сделав её настолько унылой, что теперь она угнетала даже Уилла. Уилл не хотел снова встречаться глазами с Ганнибалом. Только не теперь, когда он чувствовал, насколько глубоко Ганнибал заполз в его разум. Но было бы неумно позволить Ганнибалу увидеть эту уязвимость, поэтому Уилл заставил себя установить зрительный контакт — и поймал в ответ лёгкую довольную улыбку. — Как твоя же… — Не надо, — перебил Уилл. Ганнибал наклонил голову. — Разве это не конфронтация? — Эта твоя странная ревность зашла слишком далеко. Слишком, слишком далеко. Ты не доберёшься до этой части моей жизни, — припечатал Уилл. — Но ты меня не винишь, не так ли? Их кровь на твоих руках. Теперь Уилл ощутил где-то в глубине вспышку ярости. И ужас от вновь ожившего чувства вины. Вины из-за того, что он так сильно поломал свою жизнь, что Ганнибал не мог не запустить в неё пальцы. — Они живы. У Ганнибала на лице промелькнула тень разочарования. — Но не для тебя, — отозвался он. — Ты не имеешь права… — Ты их подвёл. Ты и сам это знаешь. Когда же началась твоя неосмотрительность, по-твоему? Когда ты пришёл сюда, но недостаточно усердствовал? Или сегодня, когда ты не смог отыскать в себе достаточно участия? Возможно, ты понимал, чем это может быть чревато, ещё когда на ней женился. Надеюсь, ты знаешь, что я не виню тебя за желание заполнить своё одиночество. Уилл издал горький смешок. — Хочешь поговорить сейчас об одиночестве? Ты, чью компанию составляют четыре пустые стены? — Мы оба были одиноки. Уилл покачал головой. — Я был не так одинок, как ты. — Тёплого тела действительно достаточно? — Это определённо кое-что. Тебе так хотелось верить, что последние несколько лет я сидел и тосковал по тебе, но я был в порядке. Всё было хорошо, — выпалил Уилл и, отвернувшись, зашагал вдоль границы стекла, а потом развернулся и пошёл обратно. Ганнибал не двигался, наблюдая за его перемещениями. — Сейчас ты не в порядке. Почему? — После твоей выходки всё стало по-настоящему дерьмовым. Ты об этом знал? Когда именно, интересно, ты решил посвятить свою жизнь тому, чтобы максимально усложнить мою? — выплюнул Уилл. — А с чем возникли сложности? — Про эту историю пронюхала чёртова Фредди Лаундс. Она спряталась в каком-то коридоре и сфотографировала пятна крови, которые ты на мне оставил — и теперь у каждого есть своё веское мнение о том, кто я, чего я хочу и в чём нуждаюсь. То, что ты со мной сделал, было по-настоящему дерьмовым, ты в курсе? — не переставая нервно расхаживать перед стеклом, Уилл забарабанил пальцами по бедру. — Но это было приятной передышкой, не так ли? — Ганнибал на удивление невинно улыбнулся. Уилл остановился. — Приятной? Нет, для меня это не было приятным. Нисколечки. — Разве ты не чувствуешь некоторого облегчения, снова оказавшись понимаемым? Под вызванной этой обнажённостью болью прячется возможность расслабить свои черты, а разве они не ноют от постоянного напряжения? — О, — горько засмеявшись, Уилл продолжил расхаживать вдоль стекла, быстро разворачиваясь туда-сюда. — Не думай, что ты не входишь в число тех, кто пытается вбить мне в голову своё обо мне мнение. Ты в этом плане один из худших. — Потому что озвучиваю всё, чего ты не хочешь услышать? — Потому что всегда пытаешься забраться ко мне под кожу. Всегда. Ты собой доволен? Два дня сеять хаос — это, наверное, приятное разнообразие после стольких лет скучной банальности. Хорошенькое развлечение, да? — На этот раз я явно доставил тебе много неприятностей. Подойди-ка. — Не подойду. Зачем? — Ты пытаешься избавиться от нервозности при помощи ходьбы и злости. Так всё будет лишь накапливаться. Уилл остановился под таким углом от стекла, чтобы ему не нужно было смотреть на Ганнибала в упор. — А что я должен чувствовать, если не злость? Ты заказал убийство моей семьи. — В этой ситуации нет никакого «должен». Проблема в том, что ты лжёшь о своих чувствах. Неужели тебе настолько стыдно, что ты не смог быть хорошим мужем и хорошим отцом? — Ты ничего об этом не знаешь. — Я знаю тебя. Уилл шагнул ближе к стеклу. — Ты знаешь то, во что хочешь верить. Какую-то секунду Ганнибал задумчиво его рассматривал. Уилл с вызовом уставился на него в ответ, но Ганнибал перевёл взгляд куда-то в сторону. — Красиво выглядишь, — с лёгкой улыбкой наконец сказал он. — Что-о?.. — крепко зажмурившись, Уилл покачал головой. — Но я сомневаюсь, что тебя заставило побриться — впервые за долгие годы — желание эстетических изменений. Что тебе показало твоё воображение? Уилл не ответил. — Кровь, которой я тебя запачкал... Почему тебя это так беспокоит? Уилл поднял глаза на стекло, и увидел своё отражение чуть в стороне, словно Ганнибал стоял прямо у него за плечом. Его шею обдало призрачное дыхание; так отчётливо, что Уилл чувствовал тепло стоящего за ним Ганнибала. Ему на рёбра легли две ладони. Зажмурившись, Уилл удержал равновесие, схватившись за края отверстий в стеклянной стене. Навалившись на неё, чтобы оказаться подальше от призрака у себя за спиной. Тяжело дыша. — Я снова чувствую себя неуравновешенным, — прошептал он. Вопреки всему, произнести это вслух оказалось приятно. — Знаю. А ты знаешь, почему тебе так плохо? Потому, что ты пытаешься от этого убежать, так крепко закрывая глаза, что свет за твоими веками — это предупреждающие огни, а не звёзды. Открой глаза, Уилл. Уилл крепче вцепился в стекло и уставился на разделяющий их барьер, а не на Ганнибала. Всё было бы гораздо проще, если бы он мог просто разозлиться, но у него внутри что-то соскользнуло, и по его спине потекла тёплая кровь. Что-то коснулось его костяшек, по-прежнему нависающих над отверстиями в стекле, и Уилл застыл посреди выдоха. Ему не нужно было опускать взгляд, чтобы знать, что это Ганнибал накрыл его руку своей. Уилл слишком приблизился к стеклу. Он отчётливо слышал, как кровь капала на пол у него под ногами, и ему приходилось сосредотачиваться на том, чтобы не поскользнуться. Ему стоило уйти. На них были нацелены камеры и, что ещё хуже, Ганнибал ведь просто продолжит давить и давить, и никогда не остановится… — Я рад, что ты пришёл ко мне за помощью. Теперь они приложат все усилия, чтобы нас с тобой контролировать. Надеюсь, тебя утешает знание, что я рядом. — Не утешает. Как это может утешать? — Скажи, тебе было так приятно оказаться перепачканным кровью, что ты не нашёл в себе сил её смыть? У Уилла побежали мурашки по коже. Он явственно чувствовал, как Ганнибал поглаживал его костяшки указательным пальцем. Всё вокруг начало расплываться; остались лишь очертания и цвета. Когда Уилл снова сфокусировался и посмотрел на Ганнибала, у того изо рта капала кровь, стекая вниз по шее и пятная его тюремную форму. Отшатнувшись от стекла, Уилл неуверенно попятился назад. А обретя равновесие, просто продолжил идти — к выходу. — Уилл, — позвал Ганнибал. Уилл на секунду заколебался. В Ганнибаловом голосе звучали нотки отчаяния, которое тот наверняка очень пытался скрыть. Но оно выскользнуло, и Уилл его поймал. Уилл повернулся ровно настолько, чтобы увидеть периферийным зрением эту просторную пустую камеру, и у него в горле встал какой-то комок. Он продолжил идти, и Ганнибал не стал звать его снова. * * * Отвечая Джеку, Уилл отвернулся, чтобы тот не видел его покрасневших глаз. Он очень долго не мог уснуть. — Наилучшей приманкой был бы Ганнибал, — сказал Уилл, и рискнул покоситься на свой бок. Он чувствовал возмутительную ноющую тоску между рёбер — в том самом месте, где его воображаемые раны теперь отказывались затягиваться. Джек вздохнул, после чего последовало несколько мгновений молчания, что было гораздо хуже. — Нет. Исключено. И я больше не буду это обсуждать, — Джек отошёл прочь. В последние дни дистанция между ними лишь выросла. Уиллу было интересно, уж не страх ли бурлил у Джека внутри, заставляя проводить столько времени в другом помещении. Ему не хотелось представлять беседы Джека с Аланой или смотреть им в глаза — только не после его ошибки в виде повторного визита к Ганнибалу. Вернувшись в мотель, Уилл бросил сумку к стене. В номере царил беспорядок: разбросанная где попало одежда, накапливающийся мусор, потому что Уилл уже несколько дней вешал на дверь табличку «Не беспокоить». Галлюцинации не прекратились, и мозг нашёптывал ему продолжать всё скрывать. Пробравшись сквозь валяющиеся тут и там вещи, Уилл стащил с себя рубашку, в которой ездил сегодня на работу. Затем он надел другую рубашку, слегка царапнувшую его рёбра засохшей на ткани кровью и до сих пор слабо пахнущую медью (этот запах никак не выветривался). Потуже застегнув все пуговицы, Уилл почувствовал, как рубашка тесно сжала его бока. А потом начала его тянуть, и тянуть, и тянуть.