Пять удивительных лет

Наша система образования всегда движется вперёд. Всегда. Пытается меняться. Вводит ФГОС нового поколения, потом ФГОС ещё более нового поколения. Говорит про УУД и ожидаемые результаты. Составляет портрет выпускника. Говорит учителям, что они должны сделать из своих учеников минимум за девять лет, максимум — за одиннадцать. В школе всё меняется. Всем им так кажется. А на самом деле ничего не меняется. Ушинский и Каменский — главные в этой системе образования. Типы учеников не меняются, меняется подход. Но некоторые этот изменчивый подход игнорируют. Их тоже можно понять: тридцать учеников в каждом классе, ещё больше тетрадей, заполнение журналов, конспекты и презентации к урокам, заполнение методичек и другой макулатуры. Но мы будем говорить не об учителях. Мы будем говорить об учениках. Школьниках. Одиннадцатый класс. Всё. Конец. А Загайский, по мнению учителей, всё так же не взялся за ум. Но Максу не надо браться за ум. Макс эрудирован настолько, насколько надо. Нет, я не говорю, что он глуп. Отнюдь. Он умён, но весь его образ: Непослушные кудряшки, бандана (иногда кепка — по настроению, знаете ли), красные спортивные штаны и футболка с какой-нибудь интересной надписью. Всем кажется, что он кричит о раздолбайстве. У них же вообще-то форма. И учителя вечно ему говорят: «Позанимайся с Гаусом, Загайский. Начни учиться». Ведь Гаус — другой. Гаус ходит в форме, знает все формулы и теоремы на физике, может решить все уравнения на алгебре и понимает, что от него требует учебник геометрии. Всегда отвечает на уроках, чем греет сердца учителей. Пишет лучшие сочинения, где, естественно, нет ошибок, а если и есть, то они незначительные. А какие мысли! Мёд. И такие парни по классике жанра должны быть либо врагами — и постоянно ссориться, либо лучшими друзьями, когда все не понимают, как они сошлись. Но они — ни то, ни другое. Заяц тусуется в компании Серёжи Гороха, который понимает, что Макс — не идиот. Просто уравнения в квадрате — не его тема. А сочинение по литературе он вам отпадное напишет, да и пишет иногда. Даже шутку вкинет. Шутки у него — сказка. Горох знает. Артём же — всё время с Шевелевым. Тот не отличник, но понимает, что Гаус — не зануда и не душнила. С ним можно обсудить много тем и посмеяться от души, просто шутка будет с подтекстом, а это лучше, чем пошлый юмор, который обычно появляется в разговорах одноклассников. И они не трогали друг друга. Они были нейтральны. Просто одноклассники. Им бы только смотреть друг на друга. Да, они не троп «от врагов к возлюбленным». Они и не «от друзей к возлюбленным». Даже не незнакомцы. Они просто уже пять лет смотрят друг на друга, сидя на разных рядах. Макс на первом ряду за третьей партой. А вы что, думали, он на последней сидит? Вот ещё. Артём на третьей парте второго ряда. Да, не на первой. Может себе позволить. Их разделяет только проход между рядами. Если смотрит один — другой пишет что-то в тетради. Если смотрит второй — другой шепчет что-то сидящему рядом Гороху. А Серёжи уже пять лет переглядываются и, смотря друг другу в глаза, качают головами, делая грустный выдох. Они не хотят лезть, но пять лет, ребята: некоторые уже разводятся! А эти двое пять лет вокруг друг друга танцуют. — Серёж, может с этим пора что-то делать? — Свести их, что ли? — Мы не свахи, но что-нибудь такое. Например, можем у меня затусоваться? — Вчетвером? Они же поймут, что что-то не так. — Кого ещё можно пригласить? — Четвёрку можно. — А это идея. Тогда забились? — Забились. Может, это всё закончится. — Аминь. Тусовка — слишком громкое слово. Просто соберутся у Гороха. Они не слишком шебутная компания. Не как декабристы в «Союзе спасения». Фокуса с бокалом не будет. Они просто ещё не решили кто из них Мишель Бестужев-Рюмин, а кто Муравьёв-Апостол. Потом определятся как-нибудь. Поэтому, Горох, смотря, как к его дому приближается компания из семи человек, вздыхает и крестится. На войне все средства хороши — даже Бог. — Дарова, Серый. — Вотсап, Заяц. — Оуе, Сергей Сергеевич. — Оуе, Сергей Викторович. — Привет, Серёж. — Моё почтение, месье Гаус. — Дарова. У них договор — пиво и фильм. Никаких выкрутасов. Только фильм доверили выбрать Артему, и он решил, что «Союз Спасения» — то, что нужно под пиво. Серьёзно? Ну ладно, они там тоже нормально развлекаются. Макс окидывает комнату взглядом: Шевелев с Горохом лежат на кресле-подушке, Шастун и Попов заняли кровать, причём, несмотря на то, что последний сидит между ног первого, они всё равно заняли всю кровать? Как? Серёга и Дима вместе с Артёмом заняли диван. И место есть только рядом с последним. Макс смотрит на всю эту картину. Горох с Шевелевым! Вот вы! Он так и знал, что это какая-то подстава. Они такой компанией никогда не собирались, так с чего бы? Надо было ещё тогда заподозрить. Вот чё они лезут? У него всё под контролем. Уже пять лет как. Но в итоге он всё равно опускается рядом с Артёмом, беззвучно предлагая пиво, но тот показывает своей лимонад. Ну и зануда. Но какой красивый. Стоило Максу перевести взгляд на экран, как с губ сорвалось: — Чё это? Кто выбирал? — Я. Какие-то претензии? — Да не, нормас. Просто необычно. Главное самим на Сенатской не собраться. — Физически не сможем. Она в Питере, мы — в Москве. — Зануда. — Иди к чёрту. Вот она. Истинная любовь. Но фильм и правда не так плох. Он хорош, на самом деле. Макс даже подзалип на Мишеля, но главное не подавать виду. Интересно, они с Артёмом похожи на Мишеля с Серёжей? Один — «выпьем шампанского и застрелимся», а другой — «Виктория теперь Бог наш». Лишь бы их не повесели. Надеюсь, это ни для кого не спойлер? Но будьте в курсе: их в любом случае повесят и даже то, что у Апостола резко появилась невеста, — не спасло. — Тём, можешь сгонять на кухню? За чипсами. — Горох, ну какие тебе чипсы? — Вкусные такие. Ну пожалуйста. — Ладно, будут тебе чипсы. Вкусные такие. И пришлось Артёму совершить этот подвиг — уйти на кухню, когда в фильме Кондратий бегает за Трубецким. Что-то им это напоминает. В этом время в Гороха с Шевелевым прилетает какой-то предмет. Лишь бы не икона. — Я знаю, что это вы! — Что мы? — Что вы специально нас собрали. И что специально так расселись, чтобы мы вместе были. Ещё один инородный предмет. Ну, это точно не должна быть икона. — А чё ты пять лет ходишь вокруг него, как волк за овцой! — Хочу и хожу, чё доебался-то. — Нам уже надоело, что вы слепые! Иди и поговори с ним, блять! — Не буду! — Иди, сука! И тут уже в Зайца прилетела подушка. Вот. Кхм. Ладно. Но это только потому, что он сам так решил. Он в своей жизни принимает решения только самостоятельно. И делает только потому, что хочет. Поэтому он и идёт на гороховскую кухню. Не романтично как-то вообще. — Дарова. — Мы уже виделись. Горох прислал? Не могу найти его чипсы. Они вообще тут есть? — Не знаю. Но я не посыльный, так-то. — А чего хотел? — Да поговорить надо. Чего? Так быстро Артём ещё не разворачивался. И волнение ещё так быстро не скрывал. Поговорить? Они одиннадцать лет не разговаривали словами через рот. Это что-то на мистическом. Не для них. — Что случилось? — Да расслабься, ничего такого. — Ещё хуже. Макс не удержался и всё же издал нервный смешок. И правда, ещё хуже. — Тут такое дело. Ну. Сложное немного. — Говори как есть, я тебя умоляю. Чем дольше — тем сложнее. Вздох. — Понимаешь, Тём. Тём? Что за день вообще такой? У него день рождения? Именины? Новый год? Рождество Христово? Праздник Николая Чудотворца? Что происходит? Ладно, он не настолько влюблён, чтобы так реагировать (настолько). — Ты мне нравишься. Пять лет. Не-не, не как друг или типа того. Хотя, друг ты тоже, наверно, крутой. Нравишься, ну, в романтическом плане. Поцелуи, объятия, всё такое. Понимаю, что это неожиданно, ведь мы пять лет почти не общались, просто не знаю, как о таком сообщить и как подступиться, а тут ребята нас собрали, меня к тебе отправили. Конечно, нечестно нас так бросать, но я бы, наверно, никогда и не сказал, если бы не они. Что скажешь? А Артём ничего не скажет. Он очень удивлён. Это ещё не «охуел», но и не обычный шок. И точно не просто «удивлён». Пять. Лет. Он. Был. Влюблён. В. Макса. Загайского. Который. Только. Что. Сказал. Что. Он. Тоже. В. Него. Влюблён. Им понадобилось пять лет. Они идиоты. И это не как не связано с Достоевским. Вдох. Выдох. — Правда? Я тебе нравлюсь? — Может, я чё не то говорю? — Блять. — Ого. Настолько плохо было? — Нет. Я тоже. Пять лет влюблён тоже. Макс замер. И смотрел на Артёма, который сидит на стуле и опирается одной рукой о стол, положив на неё голову. Согласен, блять. Пять лет. Они настолько слепые? Когда говорили, что любовь ослепляет, можно было бы и пояснить, что ты тупеешь и перестаёшь видеть очевидное. — Получается, взаимно? — Получается так. — Сразу замутим или конфетно-букетный требуется? — То, что мы — идиоты, не значит, что я лишу себя конфетно-букетного периода. Таскай цветы за все эти пять лет, что я трепал себе нервы. — Базару нет. Завтра букет организуем. — Не при всех. — Да чё ты. Если чё — въебу. — Ты точно не гопник? — Месье, гопники — сидят на лавочках в подъездах, на кортах, жуют семечки, а не носят своему избраннику букеты цветов. Или тебя мой базар смущает? Могу и нормально говорить. Мне не сложно. — Влюбился в одного Максима, а получаю другого. — Я один и тот же. Просто могу и так, и так. Где-то на кухне зарождается история одной долгой и красивой любви. Начинается она с нелепого признания и поцелуя в макушку. А в соседней комнате Мишель Бестужев-Рюмин бросает последний взгляд на Сергея Муравьёва-Апостола.