Разговоры о

Были ли эти двое столь несчастны, что более не нуждались в личных границах?

Привычная жизнь Чонгука оборвалась в 23 года. Это было на маршруте от «ещё немного» до «я ненавижу себя и то, чем занимаюсь». Начальная точка маршрута: библиотека большого университета. «Ты стараешься недостаточно», — палец левой руки нервно дёргается, — «Я делаю столько, сколько могу», — «Ты делаешь столько, сколько хочешь, а не можешь», — челюсти неприятно сжимаются, зубы трутся друг о друга, — «Я делаю столько, сколько могу», — «Ты делаешь недостаточно», — зубы крошатся, крошатся, крошатся, — «Ты делаешь недостаточно», — «Ты делаешь недостаточно». Громкий хлопок закрывшейся книги разнёсся по помещению библиотеки. Вдох. — Заткнись уже, — парень вымучено выдохнул. Ему часто приходилось вступать во внутренний конфликт с самим собой. Часами сидя над занятиями, следовало ожидать такого исхода. Его шкала «развлечения» уверенно ползла вниз, а «внимательность» уже давно не поднималась с уровня обитания светящихся рыб Марианской впадины. Тем не менее, он не считал себя глубоко несчастным человеком, не считал себя сколько-нибудь печальным или угнетённым, пока находился внутри этих книг, статей, заданий и их решений. Он был счастливым и весёлым, пока работал, улыбался, писал статьи и общался с друзьями. Он был таким, каким его хотели видеть, пока не признавал своего отчаяния. В этом и есть вся прозаичность психологических загадок: человек тот, кем себя идентифицирует; если он считает себя художником, написав сотню картин, то так оно и есть, но если даже спустя тысячу работ он так и останется для себя всего лишь любителем живописи, но вовсе не деятелем, то так оно и будет. Идентичность формируется в результате формирования привычек, ибо нам, людям, требуется увидеть доказательства того, что мы таковы, какими хотели бы быть. Что мы счастливы. Что мы несчастны. Именно поэтому… Выдох. Он вернулся к чтению. (Доказательство себе, что собственная принадлежность — принадлежность «сильного» человека). Но внимание его выпрыгивало из сознания и скользило над листами книги, над столом, под стулом соседа напротив, по книжным полкам, под отопительными приборами и, наконец, добралось до его левой руки, держащей книгу лишь двумя пальцами, будто бы брезгливо. Чонгук пристально посмотрел на закрытую его же руками вещь, вновь открыл её; взгляд прошёл сквозь пожелтевшие листы. Он видел всё, кроме главного адресанта — учебника. За стеной из двух пальцев, по обратную сторону стола, сидел парень. Его волосы разметались по парте, чьё лаковое покрытие за долгие годы службы успело отлететь не только по углам, но и в самом центре стола, будто бы физически разделяя самого Чонгука и его соседа; ореол из волос цвета пшеницы под светом ламп напоминал нимб. Внимание, что до этого по-детски капризно не желало цепляться ни за одну деталь, ударило в поддых, и в голове парня промелькнула мысль, что внимание, вообще-то, ударить не может. Его обострённые длительным трудом чувства стоически игнорировали это высказывание. Могло. Иначе что он чувствовал сейчас? (Желание сбежать от собственного сознания.) «Ты занимаешься ерундой», — «Хватить отлынивать», — «Возьми себя в руки», — челюсть сжимается, — «Ты делаешь недостаточно!» — Эй, — Чон потянулся рукой к парню, что растянулся на парте в очевидной попытке поспать, — середина дня и яркий свет ему, по всему видимому, дискомфорта не доставляли, — и замер в ответ на движение; он будто бы сам не был уверен в том, что хотел сделать. Но реакция была запущена. Парень напротив дёрнулся и лениво, несколько по-кошачьи, поднялся из своего прежнего положения, посмотрев на навязчивого собеседника один глазом, скрытым за кудрявыми пшеничными волосами. Вся эфемерность образа была рассеяна низким голосом: — Когда человек прячется в библиотеке посреди дня и вокруг него нет ни одной книги, кроме ментальной «Отъебитесь», — кстати, моего любимого автора, знаешь? Диль Ван Отъебись второй, — это значит, что он хочет, чтоб его не трогали. Слышал о таком? Чонгук остался в том же положении, что и был: вытянутая рука с неловко задёрнутыми рукавами чёрного свитера, удивлённо округлившийся рот и, если говорить о положении не столько физическом, сколько ментальном, то в некотором недоумении; прямолинейность, искренность и, на первый взгляд, абсолютное отсутствие стеснения сразили парня. Он был в восхищении. — Не слышал о таком авторе, — спустя несколько секунд заминки всё-таки прохрипел он. — Хочешь почитать? Можешь найти его в отделе «для идиотов, не понимающих намёки», — блондин, вопреки грубым словам, взволнованно глядел из-за своей защиты в виде собственных волос, прикрывавших его глаза; он словно пытался отгородиться от неожиданного контакта. Свет изящно ниспадал на его кардиган, придавая ему оттенок воды то ли из-под крана, то ли из реки Имджин. — О, это мой любимый отдел, — и Чон улыбнулся, как он делал всегда, совершенно обескураживающе для человека, который напрямую грубил. Парень напротив на секунду застыл. — Ты типа рад слышать грубость? — его сосед удивлённо приподнялся, больше не скрывая лицо, и на свет выступили острые черты лица на медовой коже. — Рад? — Ты улыбаешься? Люди улыбаются, когда рады чему-то? Довольны? Счастливы? Чем ты доволен сейчас? Его лицо выражало крайнюю степень задумчивости. Сонливость всё ещё присутствовала, но теперь для него, очевидно, было что-то более важное, если позволите, интимное во всей этой ситуации, чем желание выспаться. Желание понять. Чонгук опустил кончики губ. — Думаю, это моя защитная реакция: если я раздражён или чувствую себя неловко, то улыбаюсь? Блондин пристально посмотрел на него, являя вниманию откровенную озабоченность. — Зачем ты так делаешь? — леность его исчезла столь стремительно, что Чон не успел заметить этот момент. Собеседник был заинтересован. Чон — тоже. — Это можно рассмотреть как попытку понравиться человеку и, следовательно, выйти из неловкой или неприятной ситуации путём позитивных эмоций, — Чонгук только сейчас заметил, что всё ещё держит руку в том же положении и поспешно опустил её на стол, — наверное, так. Его сосед всё также пристально смотрел на него, не обращая внимания ни на то, как он натянул рукава свитера на ладони, ни на то, как неловко прячет взгляд, и затем резко улыбнулся. — Мне нравится, что ты умеешь думать, — его улыбка одарила лицо новой чертой — смягчило острые изгибы, — и не ответил банальное «не знаю». — Ээ, — Чон неловко отвёл взгляд, — спасибо? Блондин энергично приблизил стул к парте и сложил обе руки вместе. Его внимание было сконцентрировано на собеседнике. — Тогда ответь мне вот на что: можно ли по купленным презервативам определить особенности личности человека? Чонгук откинулся на спинку стула, физически увеличивая расстояние между ними. Эта резкая смена настроя поразила его. — Ты имеешь в виду… кто покупает обычные, кто с дополнительной смазкой, а кто очень тонкие? — Да, да, именно так! — во всей позе собеседника можно было прочитать увлечённость разговором: корпус наклонён вперёд, руки перед собой. — Смотри: стоишь ты за прилавком и приходит к тебе один человек, который покупает классические презервативы, — с ним всё понятно, — любит трахаться при выключенном свете, с немного открытыми шторами и, может, имеет комплексы по поводу секса; приходит второй и берёт, скажем, рельефные — ему от этого самому никакого удовольствия, кроме как в реакции партнёра, понимаешь? Чонгук увлечённо закивал головой. Он неосознанно заинтересовался этим разговором: ему было интересно, ибо тема увлекала соседа. «Циклоидный тип реагирования, снова,» — проскочило между мыслями о смазке и презервативах. Он не любил это качество в себе. — Так вот, и это говорит о нём, как о человеке, требующем эмоциональной отдачи и получающим от неё удовольствие. Приходит третий и просит презервативы с дополнительной смазкой, и тут он заботится и о партнёре, и о себе, ведь это точка приложения сразу для двух сторон, — продолжает блондин. — Но тогда если приходит человек, покупающий тонкие презервативы, то он будет заботиться, в первую очередь, о себе, и это проявление эгоизма, ведь партнёр от этого не получит значительных изменений в ощущениях, как принимающий? — Чонгук задумчиво приложил руку к виску, стараясь игнорировать горящий взгляд собеседника: он вызывал чувство неловкости. — С одной стороны, да, но с другой, зависит от пары: кто-то может ощущать значительные изменения в толщине защиты, а кто-то и носок не различит, — это я утрирую, — парень снова улыбнулся, обнажая ряд зубов, — но, в целом, суть именно такая. — А если человек берёт дополнительный рельеф и дополнительную смазку, — Чонгук продолжает мысль. — О, это идеал, — блондин мечтательно возвёл глаза к потолку. — Это человек, который любит себя и заботится о своём партнёре, ведь дополнительный рельеф без дополнительной смазки — то ещё мучение при недостатке естественной жидкости, понимаешь? — Ну, да, — Чон неловко замялся, — если ты о людях одного пола. Собеседник усмехнулся, смотря на реакцию парня напротив: тот, очевидно, не чувствовал неловкости при обсуждении секса, но ощущал дискомфорт при открытом обсуждении ориентации. — Можно и так сказать, Чонгук. Хотя и у многих девушек бывают трудности с естественной смазкой, поэтому забота об этом не менее важна. Весь этот разговор захватил Чона до той степени, что он отвлёкся от тревожащих мыслей; хоть ненадолго, но даже этого было достаточно для появления оттенка покоя. Спустя несколько секунд он посмотрел на блондина и произнёс: — Я не говорил тебе своего имени. Улыбка расползлась по лицу парня. — Да, не говорил, — ответил он и встал из-за стула, попутно поправляя свой кардиган, — но всё же я его знаю. Чон недоумённо смотрел вслед блондину, что выделялся в библиотеке так же, как голубое облако в пасмурную погоду; образ его был нежен и трагичен. Утопая в нём, парень так и не вернулся к учебникам. Привычная жизнь Чонгука оборвалась в 23 года. Это было на маршруте от «если разбужу его, он отвлечёт меня от собственных мыслей» до «я хочу узнать, что в его голове». Начальная точка маршрута: библиотека большого университета. «Блондин в голубом кардигане». Ким Тэхён. — Да ты шутишь! Ты не можешь не знать Тэхёна, серьёзно. Пак, его близкий друг, ни секунды не задумался, прежде чем ответить. Для него Ким Тэхён был так же абсолютен, как солнце по утру, как песок в пустыне: они были друзьями. — Как-то не доводилось встречаться, — пробубнил он. Они расположились во дворе кампуса, подле дерева, вид которого Чонгук даже при большом желании не смог бы определить, — и вовсе не от того, что не являлся ботаником. Пару лет назад выпускники решили сделать из него «место памяти» своему году и разрисовали золотым цветом. Вышло, определённо, изящно, но директор решил назвать это «концептуальным вандализмом», а раз во фразе есть «вандализм», то некоторую часть дерева пришлось спилить и от него осталось некое подобие. Что ж, выпускники получили, что хотели: их год запомнили. Нахождение подле этого гротескного явления природы-человека успокаивало Чона. — Ну, он с отделения вокала, талантливый парень, — продолжал Чимин. — Имеет какие-то там контракты, в общем, с будущим его всё уже понятно. Вы общаетесь? Чонгук неловко закашлялся. — С чего бы? Просто увидел один раз. — О-о-о, — Пак толкнул друга плечом, — увидел один раз и влюбился? Понимаю, не грех, друг! Эй, не бей меня, я твой хён! Чон испытывал смешанные ощущения от этой встречи. С одной стороны, он получил то, чего хотел: отвлёкся от собственных мыслей, что компульсивно заполняли черепную коробку, с другой стороны, он настолько заполнил её, что ничего другого уже не вмещалось; можно вешать табличку «Занято, долго, безвозвратно» и со спокойной душой плакать. Почему плакать? Ситуация прозаична: Чонгук чувствовал себя одиноко. Ему невыносимо хотелось поговорить, обсудить свои мысли, что не давали покоя, но каждый раз, когда он пытался выйти на контакт с человеком, его внутренний Чон кричал: «Стой!». И он стоял. Стоял, потому что знал, что все разы до этого, что он пытался выйти на контакт, заканчивались непониманием. Он знал, что разговор — это ещё не понимание. Он знал, что нельзя услышать другого человека, если не захочешь его услышать. В одно время он не мог винить в этом кого-то, кроме себя: неправильно донёс мысль, недостаточно чётко объяснил, что его это волнует, подошёл не вовремя… Но потом до парня дошло осознание, что не все люди находятся на одном уровне эмоциональной лестницы, и не понимать кого-то — это нормально. Просто он не нашёл человека на своей ступеньке. И, к сожалению, для него это было значительно. Чонгук даже знал как это называется научно: фрустрация аффилиативной потребности. Знал, что близость приводит к прямому снижению тревожности, смягчая последствия стресса. Знал, но ничего не мог сделать. Поэтому, если кратко, Чонгук чувствовал себя одиноко. Ему невыносимо хотелось поговорить. И Тэхён был тем, чьи мысли хаотично разливались по библиотечному столу; ему самому хотелось поговорить, следовательно, он говорил. Чонгук испытывал восхищение, ибо не умел вести себя также. — Ты перестал бить меня и застыл, — Чимин тряс друга за плечо, — реально влюбился? — Не всё вокруг любви крутится, — сморщив нос, проговорил парень и, быстро собрав вещи, направился в сторону кампуса. Учебники в его рюкзаке бились друг о друга, но он ощущал, будто бы этот звук рождался в его сердце; громко, протяжно завывали собственные мысли. — Фромм бы с тобой не согласился! — последующий за этим смех вызвал улыбку. Улыбку, ибо он понимал, что это правда. В его мироощущении всё зиждется на влечении и интересе; увлечение порождает дружбу, любовь и боль. И Чон был увлечён после одного разговора. На следующий день он обнаружил себя на пороге библиотеки. Он смотрел на помещение через открытую настежь дверь, потом на свои ноги, потом снова на помещение и вздохнул. «Окей, я провожу здесь каждый день, — думал Чон, — это совершенно не странно, что я снова здесь». И сделал шаг вперёд. Странным можно было считать то, что, поприветствовав милую бабушку при входе, он взял свои учебники и прошёл к любимому месту, высматривая глазами блондинистую макушку. Безрезультатно. Он не был уверен: почувствовал облегчение или всё ещё теплившуюся надежду. Но как только парень опустился на стул, уставился на гору учебников перед собой, стрелка «приподнятое и несколько экзальтированное» на шкале настроения быстро упала до «нуль или где-то минус двадцать семь». Он глубоко вздохнул и упал головой на парту. Чон обратил внимание на книги, расположившиеся перед ним. Среди них лежало месиво различных авторов, начиная с Фрейда и заканчивая основоположниками полевой хирургии. Даже для особо внимательного человека этот набор мало о чём говорил. Но для Чонгука всё было очевидно: психиатрия — результат собирательства. Его взгляд особенно зацепился за Луи Арагона, заставляя вспомнить строчки, прочитанные накануне: «Май прожит без боли, июнь — пробит кинжалом.» Он усмехнулся и отодвинул эту книгу на самый дальний угол парты. Издевательство. — О, ты снова на нашем месте, — рука Тэхёна неожиданно опустилась на голову парня, сделав несколько хаотичных движений. Этот парень весь был ураганом, смерчем и динамикой, — и снова с этой мерзкой горой пыли. Он брезгливо ткнул в рисунок на книге Арагона. — Насколько знаю, Годар любил Арагона, даже цитату оттуда взял в свой фильм, кажется, «Солдат»? — «Маленький солдат», да, — ладонь Кима была наполовину скрыта рукавом розового мягкого свитера, но то, на что Чонгук обратил внимание, поднимая взгляд выше, были волосы его собеседника: вкрапления розовых цветов средь пшеницы. Парень резко выпрямился. — Ты похож на феечку. Тэхён уставился на парня, а затем заливисто засмеялся. Со всех сторон посыпались угрозы и пожелания проглотить язык. — Люблю Годара. Убери это отсюда, — он показал на учебники, — и расскажи как прошёл твой день, красавчик. — Разве ты сюда не спать пришёл? — Чон неловко потупил взгляд. — Я спал здесь месяц, пока ты не увидел меня, Чонгук, каждый день. — Оу, — выдавил из себя Чонгук, — тогда… — Да, оу, — он перебил его и присел напротив. Его волосы всё так же лезли в глаза, только теперь отливая розовым на кончиках, и руки были сложены также, как день до этого. Чонгук ощутил потребность дотронуться до мягкого свитера. Они расположились в дальнем углу библиотеки: приглушённый свет от двух лампочек над ними уютно освещал лица, придавая медовой коже находившихся под ними оттенок вечернего солнца. За окном понемногу темнело. В воздухе летала пыль, отголоски тихих разговоров, запах дерева. Двое людей находились напротив друг друга. — Что насчёт твоей гиперфиксации на учёбе? — Тэхён пристально смотрел на собеседника. — О чём ты? — брюнет отодвинул учебники на край стола, складывая их краешек к краешку. — Вот именно об этом, — он снова указал пальцем на стопку книг. — Я бы хотел послушать о том, что тебя волнует, а это, если смотреть за тобой месяц в библиотеке, достаточно хорошо бросается в глаза. Чон остановился. Корешки были идеально подложены один под другой, от большего к меньшему размеру. — Мне кажется, любая гиперфиксация — это способ отвлечься, в первую очередь, от своих негативных эмоций, — начал Чонгук. — Да, а что касательно именно тебя, а не абстрактного «любого»? — Эм, — он снова натянул рукава на ладони, — зачем тебе? — Ты меня интересуешь, — Тэхён улыбнулся, — и твои мысли тоже. Брюнет удивлённо уставился на соседа. Его поведение было откровенным и честным, что, безусловно, подкупало человека, который несколько лет мечтал о близком контакте. Не поверхностном, не отвлечённом, не редком и сотни других «не». Чонгук мечтал о ментальной близости. Общение с людьми не вызывает бабочек, оно вызывает повреждение мозга, когда ты не удовлетворяешь свою потребность в качественном общении. Чонгук страдал, хоть и всячески избегал этого признания, зарываясь в книги, дела, работу так же, как в разговор с Тэхёном: глубоко, основательно, с рвением. И несмотря на то, что он был удивлён столь неожиданным проявлением внимания, от него не ускользнула и другая мысль: Ким находился здесь месяц и изредка поглядывал на него. Интересовался им. Любопытствовал. Это стало отправной точкой в принятии решения попробовать вновь заговорить с кем-то о том, что волнует. Рискнуть в угоду собственной потребности. Он ощущал значимость этого момента, словно первый раз за долгое время он пытался говорить. Наклонившись ближе к парню, он шёпотом проговорил: — Из-за презервативов? — Может быть, — Тэхён засмеялся низким голосом, — потому что ты сказал о презервативах с рельефом и дополнительной смазкой. Это вызвало улыбку. — Это достаточно неловко, знаешь ли. — Неловкость — результат стыда, — Ким сморщил нос, — а стыд рождается из ощущения социальной неприемлемости. Я не собираюсь тебя осуждать, Чонгук-и, даже если ты покупаешь классические презервативы. Разве что немного. Чон усмехнулся. Он сложил руки на парте, немного наклонившись вперёд. Шлейф света лёг на его щёку. — Когда я только поступил, — он продолжал говорить шёпотом, так, что никто, кроме его соседа, не смог бы услышать, даже если бы захотел, — меня дерьмово оценивали. Недостаточно хорошо выучил, недостаточно хорошо сделал, и моя мать чувствовала разочарование, хоть и старалась не показывать этого, — он сглотнул. — И тогда в моей семье были проблемы, у них, э-э… — Ты не обязан говорить то, что на данный момент не в состоянии сказать, — Тэхён протянул руку к его и дотронулся кончиком пальца. Он кивнул. — И, буквально, было дерьмово переезжать в город, где никого не знаешь; хоть я и чувствовал себя экзальтированно, на деле, это лишь проявление напряжения, а не счастья. Знаешь, как говорят: любовь там, где чувствуешь покой, а не «бабочек», — он неловко улыбнулся. — С научной точки зрения мне понятно, что эти «бабочки» – реакция на выброс адреналина, это нормально, но… Сейчас я понимаю, что чувствовал себя напряжённо и ответственно, несмотря на яркость эмоций. И мне это не нравилось. Вот в чём трудность. Словно я обязан всем, особенно матери. Должен показать, что чего-то стою, что из-за меня не надо переживать, когда у близких и так есть проблемы, — он вздохнул. — И тогда я начал гиперфиксироваться, чтоб стать лучше. Типа, знаешь, мои друзья не могли просидеть за учебником и часа, им было скучно, а я только спустя время понял, что сидеть десять часов над теорией, буквально не вставая — это странно, а не нормально. Но именно так я и делал, — он пожал плечами, — и продолжаю делать так же. Я пытался доказать, что стою чего-то сначала матери, а потом себе. Но, — он пристально смотрел на чужие руки, что так близко находились к его, — когда ты берёшь на себя роль «сильного» человека с близкими, тебе приходится нести её до конца. Я не могу позволить себе снова стать ребёнком и сказать матери, что это сложно и, возможно, вовсе не то, чем бы я хотел заниматься, ведь для неё родитель — я, а не она для меня. Я забочусь о ней, а не наоборот. Поэтому для меня гиперфиксация — способ доказать себе, что я важен и силён; если важны мои действия, то важен и я, понимаешь? Если я перестану фиксироваться, перестану делать столько, сколько делаю сейчас, то перестану иметь свою важность. Чонгук наклонился ещё ниже к соседу, прошептав: — «Если долго не вылезать из панциря, люди начнут думать, что ты и есть панцирь». — Ох, Чонгук, — Ким протянул руку дальше, взяв ладонь парня в свою, и так же тихо продолжил, — ты важен всегда. Его взгляд выражал крайнюю обеспокоенность и участие. Это было лучшим комплиментом, который мог услышать Чон. Вектор внимания его собеседника был направлен на него, и он чувствовал исходящую эмпатию: Ким осознанно слушал каждое его слово и вникал, впитывал в себя. Не пытался переубедить в том, что он, якобы, чувствовал, не пытался делать вид, будто его это волнует; его это действительно волновало, и он пытался понять. Чонгук смутился. — Твои действия не определяют твою значимость. Ты всегда важен, Чонгук, и, — он сильнее сжал его ладонь, — если ты перестанешь делать столько, сколько делаешь, ты останешься таким же сильным, как и сейчас. И, знаешь, — он улыбнулся, — раки-отшельники меняют панцирь каждый сезон. Они буквально обмениваются ими: кто вырос — берёт побольше, а молодые берут поменьше. И даже без панциря они остаются сами собой. Они не определяются размером или красотой своего панциря, ведь это временное пристанище для выживания, — Тэхён смотрел ему в глаза и остановился на несколько секунд. — Ты боишься, что настоящего тебя, не только с сильными, но и со слабыми сторонами, не примут? Чонгук посмотрел на их сжатые руки и только сейчас понял, что сжал в ответ руку соседа, ни секунды не думая. — Я боюсь, что другие узнают меня, потому что сам не знаю себя, — он не отрывал взгляда от их рук. — Тогда ты лишаешь мир чего-то прекрасного, — Чон удивлённо посмотрел на блондина. — Можно мне тебя узнать? Чонгук растерянно улыбнулся, словно ждал этой фразы, словно очень хотел её услышать сотню раз, когда бросал семена этого разговора в чужое поле и не получал ростков; словно каждый раз разочаровывался в том, что сделал что-то не так, и теперь ожидал услышать что угодно, кроме этого. — Если ты объяснишь откуда у тебя познания в раках-отшельниках. Тэхён снова сжал его руку и отпустил, давая личное пространство. — Прелести написания песен в четыре часа после полуночи, — он усмехнулся, — всякие разные мысли интересуют. Их руки разъединились; Чон неловко натянул рукава свитера и убрал их под парту. Этот жест был более интимный, чем он ощущал когда-либо; словно кто-то дотронулся до его души. Он буквально чувствовал себя раздетым и не мог сказать, что ему это не нравится. Фото Фрейда с учебника на краю стола, кажется, пыталось засмеяться. Он слышал, как за окном стихают голоса; видел, как солнце всё меньше освещает помещение через открытые ставни; чувствовал, что нечего стыдиться. Это он. Он имеет право чувствовать то, что чувствует. — А что касательно тебя? Гиперфиксация? — он прокашлялся. — Не думаю, что это обо мне, — парень напротив облокотился на свои руки, согнутые в локтях. — Я, наоборот, имею проблемы с концентрацией. — Тогда что о тебе? — Чон пытался говорить тихо, поэтому приходилось оставаться в согнутом положении над столом, чтоб быть ближе к собеседнику. Тэхён окинул брюнета взглядом: немного отросшие тёмные волосы, несколько серёг на обеих мочках, объёмный свитер и спрятанные под партой руки; его взгляд был внимательным, увлечённым. Это вызывало улыбку. — Про меня — это невозможность сказать «нет». В ответ он приметил удивление на чужом лице. — Ты не умеешь говорить «нет»? Совсем? — Ну, если ты предложишь мне раздеться прямо здесь или помастурбировать перед тобой, то я откажусь, — раздался его тихий смех и неловкий Чона, — но если человек попросит о помощи, то мне сложно отказать. Брюнет серьёзно посмотрел на собеседника и спросил: — Тебя это волнует, Тэхён? — Ого, — парень приблизился к нему ближе, поигрывая бровями, — узнал моё имя? Чонгук на секунду смутился, отводя взгляд, но быстро взял ситуацию под контроль. — Не пытайся отвлечь меня. — Я попытаюсь, — и улыбнулся. — Но расскажу, если тебе это важно. — Я бы хотел узнать тебя, ты… интересный, — и снова отвёл взгляд. Как прекрасно слышать подобные слова, но как ужасно понимать то, что за ними стоит: ты интересен, ибо проявил внимание ко мне, потратил малую толику времени от общей длительности жизни; сколь несчастным является человек, посчитавший адекватную увлечённость чем-то особенным? Были ли эти двое столь несчастны, что более не нуждались в личных границах? И всё же всё в повадках Чона выдавало крайнюю степень заинтересованности, искренней и немного детской, будто бы ребёнку впервые за долгое время решили уделить внимания строгие родители. Словно ребёнок одинок и ему больно ощущать это одиночество в своей просторной комнате. — Хорошо, Чонгук-и, — Ким устроился на своём стуле, откидывая волосы назад и тем самым приоткрывая лоб. — Это можно назвать комплексом спасателя, думаю. Помогая кому-то, я чувствую себя нужным и реализую свою потребность в признании и любви, хотя не думаю, что последнее слово здесь уместно, но выражусь так, потому что это тоже мне важно. Если смотреть глубже, то… Он только сейчас обратил внимание, что начал говорить очень быстро, хоть и так же тихо, поэтому Чону пришлось придвинуть свой стул ближе и буквально лечь на парту грудью. Со стороны он напомнил Киму зайца, распластавшегося на лужайке. — Ты очень мило выглядишь в своей внимательности, — Чонгук поднял на него удивлённый взгляд, тихонько проговорив: «Мило то, что я каракатица?». Ким подумал о том, что, вообще-то, да, это мило. Изначально Тэхён пытался избежать этого разговора, а начав, чувствовал себя некомфортно. Это было болезненной темой для него, которую он ещё не разобрал ни наедине, ни с кем-то другим, что придавало ей ещё большей драматичности. То, что не успело быть озвученным, волнует куда больше, чем мысли оголённые. Но сейчас, видя увлечённость собеседника, он смог ощутить подобие покоя. Это было… приятно. Знать, что твои чувства волнуют кого-то. Поэтому он продолжил: — И так я отвлекаюсь от своих проблем. Через призму чужого горя своё ощущается не так… болезненно. Чон задумался. — То есть ты пытаешься сбежать от самого себя? — Да, именно, — Ким отвернул голову от соседа и стоически избегал его взгляда, осматривая всё, что было рядом, но только не Чона: стеллажи, неровные ряды книг, страшный абажур, покрытый пылью прошлого века… — Тэхён, — брюнет шёпотом позвал его, но тот не повернулся, — Тэхён, посмотри на меня. Ему стоило множества усилий всё-таки посмотреть на собеседника. — Тебя это устраивает? Смотря на него, он думал о том, как же странно вышло: он месяц пытался заговорить с ним, а тот стал инициатором; он решил спросить о том, что того беспокоит, а он сам залез Тэхёну в душу, зная его от силы день. Ему это нравилось и пугало одновременно. — Нет, не устраивает, — он вздохнул, — поэтому сейчас я чаще веду себя как придурок и отталкиваю людей от себя грубостью, ну, как с тобой при первом разговоре, хотя я, очевидно, не такой козёл. — Тебе не нужно оправдываться, — Чонгук улыбнулся, — точно не передо мной. — И так я защищаю себя, потому что, — он посмотрел на лицо напротив и улавливал остатки покоя, ощущаемые ранее, — не знаю как можно по-другому. Я не хочу, чтоб на мне паразитировали, но сам же нуждаюсь в этом, чтоб чувствовать себя так, как раньше. — А раньше, делая это, ты был счастлив? Блондин на секунду замер. — Тэхён? — сосед озабоченно вглядывался ему в глаза. — Я не был счастлив, Чонгук, — и на место покоя пришло болезненное чувство, которое он не мог идентифицировать, но определённо ощущал его, — когда ты спросил, я понял, что не был счастлив, но… тогда я чувствовал себя лучше, чем сейчас. — Могу я спросить? — блондин запоздало кивнул. — Ты хочешь услышать совета или утешения? Этот вопрос заставил его восхититься Чонгуком: он не стал навязывать ему своё мнение, не стал лезть в душу без спросу, не стал вести себя грубо; он боялся причинить боль и ценил чувства собеседника. Месяц молчания показался ему чем-то быстротечным и незначимым, словно эта глупая молчанка рядом с ним стоила всего-всего-всего. — Хочу и то, и то, — и улыбнулся, получив такую же реакцию в ответ. Чонгук огляделся по сторонам, ожидая увидеть недовольные лица, но вокруг не было буквально никого; он не успел заметить, как часовая стрелка перевалила за пять вечера, — библиотека работала до половины шестого. Затем он посмотрел на соседа напротив и, недолго думая, встал, стараясь создавать меньше шума. В два шага он оказался рядом с Тэхёном и, видя удивлённое лицо, не без неловкости, обнял его. Ким уткнулся носом в его грудь, а Чон притянул его к себе, прижимая за шею. — Ты молодец, что не врёшь себе, и это большая работа, — он чувствовал себя неловко-стыдно, но действовал уверенно и так, как сам хотел бы, чтоб действовал человек. — Соглашаясь делать то, что тебе не по душе, или делать что-то, когда ты не в ресурсе, ты делаешь себе больно; ты не обязан обеспечивать комфорт других людей, когда сам находишься в минусе. И, — он говорил быстро, но даже через волнение смог ощутить, как руки Тэхёна обняли его в ответ, — доброта — это относиться к людям настолько хорошо, насколько ты можешь в данный момент своего эмоционального состояния. Ты не обязан потакать им, страдать ради них; тот, кто хочет, чтоб ты страдал ради него, хочет твоего подчинения, а не доброты или любви, или заботы, или чего-то ещё. Доброта — это не спасать в условиях недостатка ресурсов, а служить в условиях их полноценности, чтобы помочь человеку быть независимым и счастливым, когда ты сам являешься таковым. Тебе стоит сделать счастливым себя, чтоб осчастливить кого-то. Если ты чувствуешь, что не находишься в состоянии равновесия, то ты сможешь дать себе возможность подзарядиться, а не исчерпывать себя ещё больше? — Я постараюсь, — блондин обнял Чонгука крепче, заставив его почувствовать себя в мягком розовом одеяле, — я постараюсь, хоть и чувствую себя неловко, говоря это, а для меня это, вообще-то, странно. Его голос был приглушён. — Ты молодец, Тэ, — и несмотря на то, что ни один учебник не был открыт, ни одна статья не прочитана, не обработана, Чонгук ощущал себя как никогда спокойно, и омерзительный голос в голове молчал.