Разговоры о

Порой лучший способ выйти из своей головы — выйти на улицу.

— Вообще-то, среди продуктов тоже есть сегрегация. Чимин сидел в кафетерии. Рядом с ним располагалось бэнто с улыбающимися мордашками; в левой руке он держал пластиковые («Не думать об экологии на нашем веку непозволительно, Чонгук,» — с год назад заявил он другу) палочки с персонажами из «Ван Пис», а в правой — телефон. Чон сидел рядом с ним, позабыв о своей еде две минуты назад, когда к нему подсел друг. — Сегрегация — понятие, относящиеся к людям, а не еде, — Чон недовольно свёл брови. — Окей, да, я согласен, — с полным ртом проговорил друг, — но если мы будем понимать под сегрегацией более широкое понятие, то есть «принудительное разделение», то всё встаёт на свои места! — Ты имеешь ввиду фруктовый лёд? — Да-да, именно! Почему фруктовый лёд не считается мороженым? Это несправедливо, серьёзно, — Пак успевал одной рукой зачерпывать рис, а другой листать ленту. — Тогда это и правда продуктовая сегрегация, — Чон деловито потянул молоко из трубочки, — но сейчас не так уж и много сливок в мороженом, чтоб вообще хоть что-то называть этим термином, кроме того, что вышло прям из-под коровы и взбилось в то же мгновение, ибо отвернись на секунду, и эту массу уже разбавят водой. Пак активно закивал. — И если следовать этой логике, то магазины с табличкой «С мороженым нельзя» должны пропускать людей с фруктовым льдом… — Тогда фруктовый лёд — беглый еврей в концлагере, — Чон серьёзно посмотрел на лицо друга. Чимин остановил свои хаотичные движения, глянул на друга, — взгляд его выражал крайнюю степень восхищения, — и громко рассмеялся. В перерывах между хрипами он пытался не упасть со стула, упираясь на любезно подставленное плечо Чона. Его вектор мысли был извечно летящим, парящим, но никогда обычным: он любил обсуждать что-то повседневное, яркое, интересное, сам при этом являясь представителем этого яркого и интересного. Он был глубоко мыслящим человеком, но всячески избегающим мыслей о своих тревогах; это была попытка отвлечься. — Ты сегодня с особенно острым языком, — Чимин хитро улыбнулся. — Не из-за блондинчика из библиотеки? — О, боже, — Чонгук закатил глаза, щёки его зардели, — откуда ты вообще… — Хэй, друг, — Пак перестал улыбаться, серьёзно посмотрев на парня, — ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне и если ты счастлив, то это делает счастливым меня? Чон удивлённо посмотрел на соседа. — Да, знаю, конечно. Он действительно знал это. Знал это так же, как и то, что Чимин — надёжный друг. Несмотря на то, что он не мог обсудить с ним некоторые волнующие темы, он прекрасно понимал, что дружба — это не только разговоры о сердечном. Когда Чон только начал путь социализации в университете, ему было больно от того, что близкие ему люди не могли понять то, о чём он говорит, когда дело касалось чувств. Да, больно. Потом он понял то, что повторял себе изо дня в день и сейчас: мы на разной ступени эмоциональной лестницы; это не делает меня или его хуже. Он ценил своего друга. Чимин также знал это. Знал, что не в состоянии понять некоторые аспекты жизни Чона, как бы он ни пытался. Они были чужды ему: он мог позволить себе быть ребёнком, не задерживался там, где ему не нравится и чаще убегал от проблем, нежели решал их. Они были разными, но оставались друзьями. Именно поэтому он был рад появлению Тэхёна. Тэхёна, который сразу заинтересовался тихим парнем с отделения «психиатрии», абсолютным гением для всего университета и общающимся с одним единственным Паком. Он был загадкой. И Киму, человеку социальному, громкому, притягательному, было чертовски интересно. Интерес порождал влечение. — Тогда ты будешь не против, если он сядет к нам, да? — Чимин захлопал ресницами. — Потому что он буквально направляется сюда. Чонгук закашлялся, ощущая, как желудок сместился к мизинцу. Он был не против, но… — Приве-ет, — Тэхён приземлился напротив Чона, обращаясь к нему, — как себя чувствуешь? Он облокотился на согнутую в локте руку; вся его натура выражала ленную красоту. Ким был изящен в своих повадках и манерах: этот парень напоминал Чону аристократа, случайно попавшего в наше время и выживающего в условиях серой реальности. Брюнет на секунду замедлился с ответом: — «Немного невразумительно,» — всё же ответил он, тыкая палочками в обеде, — как в фильме Джармуша… — «Да, знакомое чувство,» — Ким эмоционально закивал. — «Таинственный поезд», да? — и улыбнулся. Над столом повисло секундное молчание. — Ты подключился к его цифровой памяти? — Чимин в удивлении отложил телефон, что делал в последнее время редко. — Откуда вы вообще знаете эти фильмы? Они старше нас! — А это, — Тэхён утянул морковку из бэнто Чона и кокетливо подмигнул, — наш секрет. Секрет, может, их, но самому Чонгуку было не менее, чем Чимину интересно узнать ответ. Он в очередной раз заметил, что Ким будто бы подглядел всю историю его браузера, начиная с четырнадцатилетнего возраста и заканчивая тремя минутами ранее, — насчёт более раннего возраста он был не уверен, потому что тогда у него не было своего ноутбука. Он смотрел на Тэхёна, такого яркого и идеального, находясь между состояниями «я в порядке» и «я в истерике». На лице Кима росплески солнечного света и немного блёсток. — Окей, любители классики кино, — начал Чимин. — Джармуш — не… — Так, тс, — продолжил он. — Тогда расскажите мне, как человеку не из вашего круга, как вы относитесь к интеграции темнокожих и ЛГБТ в индустрию кино. И довольно улыбнулся. Чимин пытался понять: что за отношения между этими двумя? Последние несколько недель он видел их рядом то в коридоре, то рядом с аудиториями (а учились они, к слову, в разных корпусах), то в библиотеке. И если в библиотеке, чаще всего, Тэхён спал, а Чонгук учился (что затрудняло его анализ ситуации), то в прочих локациях они буквально светились рядом. Они настолько органично вписывались в компанию друг друга, что Пак мог несколько минут смотреть на их тандем со стороны, тайком фотографировать и счастливо улыбаться: его друг, не идущий на контакт с посторонними, общался с новым человеком! И хоть Чимин прекрасно знал Тэ, общаясь с ним не первый год, ход мыслей этого парня был для него такой же загадкой, как и Чона. — Заводишь нас в сложную ситуацию, Чим, — прищурился Тэхён. — Почему? — Потому что я ни за что не промолчу, когда дело касается нормализации кинематографа, — и на этой фразе блондин демонстративно хлопнул ладонью по столу, — как и Чонгук, полагаю. — Да, это так, — Чон улыбнулся. Чимин убрал телефон в карман. — Тогда даю затравку. Вы считаете нормальным изображение эльфов в сериале «Ведьмак» темнокожими? Он осознанно выбрал спорную тему для этого разговора: она столкнула бы их в любом случае, будь это позитивный или негативный контекст; оба парня были увлечены кинематографом, справедливостью и жизнью. — Да, это нормально, — начал Чонгук, также отложив свою еду. — Начнём с того, что никогда и никто не видел эльфов. Почему они должны иметь другой цвет кожи? И почему они не могут иметь разный цвет кожи, собственно, как и человеческая раса? Наш цвет покрова — всего лишь результат приспособления к условиям среды, сложившийся в эволюции, и не более. Тэхён восхищённо смотрел на соседа. Ему нравилась его уверенность, манера подачи и, что важнее, то, что он говорил; он разделял эту точку зрения. — А ты как думаешь, Тэ? — обратился к нему Чон, откидывая отросшую чёлку со лба. — В мире множество разных людей: у них разный цвет кожи, глаз, отличные манеры, — протянул он, — они обязаны быть в той модели мира, которую создаёт кинематограф, потому что это нормальная модель мира; люди должны видеть людей, похожих или отличающихся, чтобы знать, что они есть и, — он на секунду задумался, — что они не одиноки. Чонгук выдохнул. Он только сейчас заметил, что его волновал возможный ответ соседа: он хотел сойтись с ним во мнении. — А если мы говорим не про фантазии, а про повседневную жизнь, то тут и вовсе не должно быть вопросов: перед тобой такой же человек, какая разница кого он любит или представителем какой расы является? Он имеет право находиться здесь, — заключил Ким, приподнимая уголки губ. — Это и есть нормализация кинематографа, — добавил Чон, — делать его приближенным к реальности. Чимин удивлённо выдохнул. Это был симбиоз. Они буквально чувствовали друг друга, слышали и понимали каждое слово. Между этими двумя, очевидно, был контакт более близкий, чем предполагал Пак. Это и радовало, и угнетало. — Тоже читал книгу Шонды Раймс? — Тэ ткнул брюнета в руку. — Все сезоны «Анатомии страсти» не оставили мне выбора, — они засмеялись, смотря друг на друга. — Окей, ребята, вы синхронизировались, — Пак всё ещё прибывал в удивлённом состоянии. — Я в «Матрице»? Последующую часть разговора Чимин прослушал, впервые за долгое время не доставая телефон и не ощущая себя отвлечённо счастливым. Чимин был одним из лучших танцоров на своём потоке. Для большого университета с множеством студентов подобное звание было престижным. Он знал это. Но также знал, что этого недостаточно, и быть в числе лучших — это не быть лучшим. Поэтому в пятницу вечером, когда прочие студенты разбрелись по домам, вечеринкам, работам, Пак упорно повторял одну и ту же связку в тренировочном зале. Его мышцы ныли, голова кружилась, но дыхание оставалось ровным и выверенным. «Талант — результат страданий, » — сказал Чонгук. Пак верил этой фразе. После ещё нескольких повторов он, словно израсходовав весь свой запас сил, осел на пол. Дыхание всё-таки сбилось. — Кто тут? — из-за двери послышался голос. — О, Чимин, ты, как всегда, самый последний. Не открывая глаз, Пак мог определить владельца этого голоса: Чон Хосок, их хореограф и лидер. Он был старше всего на год, но успел создать себе имя среди танцоров как в Корее, так и в Америке; этот парень был поразительно трудолюбив. Он уже как два месяца проводил занятия в большом университете, и Чимину стоило больших усилий, чтоб пройти к нему в команду. — Да, это я, — он всё ещё пытался выровнять дыхание. Танцор почувствовал как прохладное полотенце упало на его лицо. Так и остался лежать: под покровом, разгорячённый и смертельно уставший. — У тебя не получается какая-то связка? — он ощутил движение воздуха рядом и то, как Хосок сел по его левую руку. Этот вопрос вызвал неприятное покалывание; у него всё получается, ему не нужна помощь. И, как катализатор, собственная реакция вызвала в нём вторичную: злость на самого себя. Это их хореограф, какого чёрта он злится? — Нет, хён, я просто хочу сделать ещё лучше. Ответом ему послужило молчание. — Хён? — он приподнял полотенце и посмотрел на своего соседа: он выглядел непривычно серьёзно. Заслужить уважение среди своих (почти) одногодок, желающих занять твоё место — тернистая дорога, и Чон понимал это. Этот путь дался ему нелегко, но в результате среди их команды не было человека, который не любил и не слушался бы своего лидера — это было талантом парня ничуть не меньшим, чем танцы. Он умел найти общий язык с любым, ибо нашёл его с самим собой. Именно поэтому он спросил: — Танцы делают тебя счастливым? Чимин почувствовал холод; первичный жар спал и на смену ему пришёл озноб. — Делают, — он опустил край ткани, оказавшись во тьме, — наверное. — Ты не уверен? — Хосок всё также не смотрел на танцора, давая ему иллюзию личного пространства за этим тонким вафельным полотенцем. Послышался вздох. — Когда я танцую для себя, я счастлив, — Пак продолжал лежать неподвижно, — но когда кто-то пытается оценить мой танец, поправить, мне становится некомфортно. Ведь тогда я буду вкладывать в это силы не из-за того, что хочу получить удовольствие, а из-за того, что хочу, чтоб мой танец понравился кому-то со стороны, — он неосознанно начал заламывать пальцы. — Я знаю, что можно преуспеть в чём угодно, если вкладывать в это достаточно сил, но не хочу делать это для кого-то, поэтому, чаще всего, танец не делает меня счастливым. — Почему ты не можешь делать это для себя, не слушая людей? — тихо проговорил Чон. Чимин резко сел, попутно охнув от боли в мышцах; полотенце слетело с лица, открывая взору Хосока каштановые волосы и немного покрасневшие щёки. Чон не мог заставить себя отвернуться. — Я бы предпочёл игнорировать этот вопрос, — и попытался встать. Его ноги подкосились быстрее, чем он смог принять какое-либо положение, кроме сидячего. — Эй, — Чон потянул его обратно на пол, — извини, но тебе лучше полежать, — в ответ на это парень тихо фыркнул, но послушался. Зал заполнился тишиной. — Вообще, я думаю, что ты самый способный из всей команды. Пак удивлённо посмотрел на хореографа. (Он знал ответ на поставленный вопрос. Ему было известно почему так сложно игнорировать слова других людей касательно своих навыков). (Потому что парень никогда не слышал, чтоб его танец хвалили). — Я могу ошибаться, — продолжил Чон, — но если причина в том, что ты считаешь их правыми, — он посмотрел танцору в глаза, — будто бы ты действительно не так хорош, то хочу, чтоб ты знал: это не так. Ты лучший танцор из тех, кого я видел, и это тебе говорит человек с таким же навыком. Он подмигнул парню и встал на ноги. — Поэтому, любимчик, нам пора есть, одевайся, — и помог ему встать. Чимин, уставший и вымотанный, чувствовал себя странно. Он ощущал боль в мышцах, плечо Хосока рядом, но куда реальнее были его слова. Они перекатывались на языке, стекали по гортани, попадали в желудок и насыщали мозг так, как не насыщает ни один вид еды. Он был счастлив услышать эти слова. — Какой я любимчик, хён, — пробубнил он, принимая помощь. — Мой, конечно, — и улыбка Хосока подарила ему ощущение покоя. Они действительно направились ужинать. Чон обосновал это тем, что танцор выглядит так, словно не питался несколько дней, а Чимин и правда не мог вспомнить, когда последний раз ел вечером. На том и сошлись. — Это всё ещё странно, знаешь ли, — сказал Пак, ковыряясь в своём салате, — хореограф не должен поощрять нарушение режима питания. — Именно! А отсутствие питания — это тоже нарушение, — и довольно улыбнулся. Он мог найти ответ на любое волнение Чимина. Сначала парень пытался высмотреть у него наушник, куда транслируются фразы его мамы из далёкого Пусана, но потом смирился и обосновывал это тем, что Чон, вообще-то, хён, и он всегда был таким с людьми. С самого появления на пороге тренировочного зала, в одежде на несколько размеров больше, абсолютно прекрасный в своём счастье, он был таким изначально. Их ужин проходил в тихой кофейне рядом с университетом, куда после пар заходило несколько человек, и в этот вечер этими людьми оказались они. Приглушённый свет создавал ощущение уюта, а горшечные цветы напоминали о доме. Чимин был рад находиться здесь. — Почему ты решил заговорить об этом? — Чон поднял удивлённый взгляд на соседа. — Ну, об «этом», — он сделал движение палочками в воздухе, как бы говоря «ну, то самое!». — Ты о разговоре в зале? — кивок Пака. — Дай-ка подумать. Хосок приложил руку к подбородку и задумался. При это он выглядел абсолютно архаично: точёный профиль, острые ключицы, выглядывавшие из-под свободной белой рубашки; всё это создавало образ поэта-классика. — Люди не говорят друг с другом, они говорят о себе, — улыбнулся он и продолжил есть. — То есть у тебя низкая самооценка? — произнеся это, Чимин выронил одну палочку. — Я не это имел ввиду, на самом деле, — он старательно разглядывал потерю в попытке исключить зрительный контакт. Хосок добрался до его мыслей так, как добираются до испуганных животных: осторожно, по шагам, с лаской. Этот парень был наполнен сомнениями, и это бросалось в глаза. Чимин давно не ощущал покоя: тренировки, учёба, социальные сети, друзья — всё это создавало иллюзию значимости происходящего не меньше, чем гиперфиксация; он пытался избежать встречи с самим собой. И сейчас, испытав отголоски этого чувства, ослабил свою защиту; банально проговорился. И это испугало его. «Ты слабак», — «Твоя слабость — твои проблемы», — пальцы щёлкают, — «Никого не интересует твоя боль», — тревога растёт, — «Его не интересует твоя боль». — Да, она была низкой, — этой фразой Чон прервал его волнение, и Пак остановил импульсивные движения, — особенно при дебюте. Много людей смотрит, много осуждает; ты остаёшься один, несмотря на поток менеджеров, фанатов, стаффа. Им, на деле, нет до тебя дела, пока ты не добился успеха. Или если ты не подходишь под эталоны красоты, — он грустно улыбнулся. — Мне пришлось спать в тренировочном зале, чтоб успевать достичь той планки, которая была поставлена. Он рассказывал об этом спокойно, будто о температуре за окном, цвете штор или свитера. Буднично. Чон прожил это, принял свои эмоции и шёл дальше. — Было тяжело, но я благодарен себе, что не сдался, — он улыбнулся. — И мне бы хотелось, чтоб ты помнил о том, что с того времени, как ты падал со сцены, запутавшись в собственных ногах, фанаты тоже остаются. Люди, которые ценят твой труд, всегда есть, но негативные эмоции сильнее позитивных и запоминаются ярче. Чимин кивнул, пытаясь не заламывать пальцы. — Как ты с этим справлялся? — Порой лучший способ выйти из своей головы — выйти на улицу, — Чон обратил внимание на растение, расположенное на столе. — Чем больше ты пытаешься отвлечься от тревожности, сбегая в социальные сети или работу, тем больше она развивается; ты не даёшь ей выхода, и она ест твой мозг изнутри. Хорошее сравнение, да? — он засмеялся. — Но зависимость, любая зависимость — это движение из минуса в нуль, но не из нуля в плюс, поэтому она даёт тебе лишь временно существовать. Чтоб чувствовать себя лучше, нужно встретиться с самим собой, а лучший способ для реализации этого — смотреть вокруг; наблюдая за природой, смотришь внутрь себя. — Ты стал зерном? — Чимин смущённо улыбнулся. — Вбирал в себя природу и становился деревом? Хосок удивлённо глянул на соседа. Это сравнение было необычайно романтичным и уместным; это было именно тем, о чём он говорил. — Да, деревом, — и улыбнулся. — Красиво, — проговорил он и снова взял палочки в руки. И Чон, смотря на Чимина, уверенно кивнул.