Место. Время. Слово.

Место: Вирджиния Время: 19 век Слово: Масло Альтернативная реальность Женский персонаж — негроидная раса Мужской персонаж — европеоидная раса

Рассказ не претендует на историческую достоверность и не несет цели кого-либо оскорбить.

Односторонний взгляд.

Уже около месяца мы, будто крысы, сидели в этом гребанном трюме. Заросшие, грязные, вонючие в лохмотьях. На протяжении как минимум двадцати восьми дней, если я не сбился в счете, не прекращается эта качка: несчастные, имеющие морскую болезнь, заблевали весь пол, так что пахло здесь похуже, чем в выгребной яме. Кроме содержимого желудка, здесь были и всяческие другие испражнения человеческие. Хотя назвать нас людьми?.. Даже зверье имеет больше прав. Я сидел в окружении таких же белых, как я сам. От их лиц меня уже начало подташнивать — обросшие, с пустым, безумным взглядом. Кто-то из них точно распрощался с разумом. К моему счастью, мы наконец прибыли к пункту назначения — Вирджиния, Новый Свет. Нас вытащили из этого злосчастного трюма наружу, и я с наслаждением вдохнул воздух: пусть в порту и воняло протухшей рыбой, мусором и чем-то еще, это нельзя было сравнить с ароматами в трюме. — Шевелись, отребье! — прикрикнул на нас работорговец. Конец плетки опасно просвистел рядом со мной, так что я поторопился вперед. Как и следовало ожидать, нас привели к оценщику, который распределял рабов по их стоимости. Кому-то везло — их отправляли в высший класс, там, зачастую, их покупали богатые господа и им доставалась легкая работа. Такие рабы, как правило, были красивы внешне или очень сильны физически, а если и то, и другое, то их продавали за баснословные деньги. Предсказуемо, меня отправили к рабам для плантаций. Что ж, оно и к лучшему. Здесь все — белые мужчины и женщины — в цепях, кандалах, связанные, забитые, напуганные. Меня бросили в самый угол, так что я устроился поудобнее: впереди целый день. Стоит заметить, что я отличался от остальных рабов: был на порядок выше и не таким мощным, я страдал худобой, но вечный труд сделал мое тело жилистым как у гончей. Хотя был совершенно не привлекательный для господ — слишком бледный, слишком блондинистый, слишком голубоглазый. Особенно отвращение у окружающих вызывали мои глаза этого ненавистного господам голубого цвета. Мое лицо тоже было далеко от приятного: острые четко очерченные скулы, тонкий нос с немного вздернутым кончиком, небольшой рот, но пухлые губы. На рынке мне пришлось провести порядка восьми-десяти дней прежде, чем меня купили. Меня очень удивил мой хозяин, тогда я еще не думал, что именно этот человек купит меня, но… Она не могла не притягивать взгляд. Девушка, одетая в роскошную одежду, темнокожая она ступила на эту грязную землю. Среди неухоженных рабов она смотрелась словно богиня. Девушка тогда прошлась между рядов рабов, разглядывая людей, смеясь о их неказистом виде, о том, как причудлива наша кожа, как мы несуразны, как нелепы. Она почти прошла мимо меня, как остановилась. — Что это? Он болен? Почему он сидит в самом углу? — до сих пор на меня не обращали внимания, быть может из-за моего слабого тела, а может из-за того, что я сидел в самом темном углу. Мне удалось разглядеть ее. Ее кожа была почти черной, длинные кудрявые волосы были спереди убраны, так что сзади творилось буйство каштановых спиралек. Ее благородное лицо не подходило этому месту: практически прямые брови с мягким изгибом, высокий лоб, широкие губы. Карие глаза сверкали весельем с привкусом отвращения. Стройное, тонкое тело в необыкновенно легком платье, чем-то напоминающем длинную рубаху или ночную сорочку, ткань струилась подобно античным хитонам, подчеркивая ампирный силуэт, так что она казалась еще более неподходящей этому месту. — Я покупаю его, — она рассматривала меня с улыбкой, прищурившись, а я лишь прикрыл глаза в попытке смириться со своим невезением. Так я стал рабом дочери крупного землевладельца около Линчбурга — Ифе Окаи. Меня привели в порядок для новой хозяйки: помыли, побрили, причесали. Персонал не прекращал говорить о том, как это странно, что подобного низкосортного раба купила молодая госпожа. Впрочем, их можно понять, такого, как я, даже на плантацию не каждый купит. Слабый и неказистый. Худший, в общем-то. Поместье семейства Окаи оказалось за городом — это был большой дом, возможно на семь, а может и восемь комнат. Семейство Окаи имели ферму, плантацию и много денег. Рабов, впрочем, было тоже в достатке. Из этого мне оставалось сделать только один вывод — я здесь ради развлечения. Как только я оказался в этом доме, меня отправили к врачу, тот, чернокожий мужчина с высокомерным взглядом, пытался отослать слуг со мной, ибо не станет он марать руки о грязное белое животное. Правда, после слов о том, что это приказала молодая хозяйка, он сразу же примолк и выполнил приказ. Удивительно, но я практический не видел свою хозяйку, хотя ожидал, что практически сразу стану ее развлечением на пару дней, но нет. Меня оправили помогать на кухне, так что я только изредка видел ее стройный темный силуэт через окно. На кухне ко мне относились спокойно, только иногда Абле, брат экономки, тот еще пьяница, приходил, чтобы выпустить пар. Как я понял, прежде он справлял гнев на первопопавшемся, но с моим появлением, я стал его фаворитом в роли игрушки для битья. В очередной день, после побоев, я как обычно помогал на кухне с заготовками, как вдруг меня схватили слуги и торопливо оттащили в комнату, чтобы «привести в порядок», а то «отхватят». Я не сразу понял в чем дело, но не сопротивлялся, и тогда в комнату ворвалась она. Ифе Окаи распахнула дверь гостевой комнаты, где мы находились, и впилась в меня взглядом. Девушка изучила мое тело, раскрашенное синяками, взглядом и прошипела: — Что это?.. Больше меня Абле не трогал, я его вообще видеть перестал. И меня повысили, я стал убирать хозяйские комнаты. Точнее спальню и кабинет молодой хозяйки. Бывало так, что она звала меня к себе и, пока она работала, я… просто был в комнате. Словно хозяйка позвала своего пса. Мне становилось скучно, и я стал изучать комнату взглядом, читая названия книг на корешках за стеклянными дверками шкафов, и однажды, не заметив взгляда хозяйки, я забылся. Она приблизилась ко мне и ее голос пронзил мой разум ужасом: — Ты умеешь читать? — сказала она на английском, — Отвечай. Я, в глубине души холодея от страха, вопросительно на нее посмотрел. — Нет, хозяйка, — ответил, не задумываясь. — Ты только что читал. Я видела это. — Рабам не позволено читать, — я опустил взгляд. Тогда она отступила, но я все чаще стал ощущать на себе ее тяжелый взгляд. Уж не знаю, как она догадалась, но… Поняв, что за мной никто не наблюдает, я стал дольше убираться в ее кабинете ради книг. И в очередной день, когда я читал, сидя на голом полу, прислонившись к стене, в углу комнаты. Двери распахнулись и раздался цокот каблуков. Я успел спрятать книгу, но девушка уже впилась в меня глазами, а я застыл. — Так я была права. Будешь отрицать? — я не смел двинуться, — Ты умеешь читать, — ее глаза нехорошо заблестели, — И ты понимаешь не только английский… — непроизвольно сглотнул, не отводя от нее взгляда, — Рабы подобного не умеют, а кто умеет находятся на особом счету. Ты бы не был среди рабов для плантации. Отвечай, белый! Я поднялся, так что теперь смотрел на нее сверху вниз. Отпираться было бессмысленно: — Все так, хозяйка, — склонил голову, — Я приму любое наказание. Ее лицо исказилось гневом, неожиданно ее тонкие пальчики впились в мое лицо. Она приподняла мое лицо, впиваясь ноготками в кожу, прошипела в лицо: — Да как ты посмел!.. Со следующего дня мне было приказано убраться в библиотеке; к тому же, когда я убирался в библиотеке, я мог на это время закрывать помещение. Не такого наказания я ожидал. Со временем хозяйка стала чаще бывать в библиотеке, чем в своем кабинете, и это стало привычкой. Мы коротали вечера вдвоем. За чашкой чая она слушала, как я читал ей классическую литературу на арабском, английском, французском или русском, а иногда и литературу на языке господ — суахили. И я почти поверил, что так действительно может быть. Я крайне быстро привыкаю к хорошему, чтобы затем жизнь втоптала меня в жестокую реальность. Через некоторое время к хозяйке пришел гость. Красивый молодой мужчина с таким же как у нее лицом благородного господина, не чета моей низменной физиономии. Его чистая кожа теплого оттенка карего, широкий нос, густые черные брови. Он бросал на меня недоброжелательные взгляды, явно считая, что я мешаю ему проводить время с госпожой. И я пролил чай на ковер. Этот мужчина сватался к хозяйке некоторое время назад, как я узнал позже, наследник перспективного бизнесмена. Он поставил мне подножку, так что чай пролился на белоснежный персидский ковер. Хотя может это и к лучшему, думал я, отлеживаясь после порки. Спина превратилась в кровавое месиво, так что и не пошевелиться. Пролежав в своей коморки порядка недели, я постепенно начал приходить в себя, но до сих пор каждое движение отдавало болью. Давно меня не пороли, последний раз был около года назад… Хозяйка меня не навещала, а после того, как я встал на ноги, мне запретили заниматься каким-либо трудом — я понимал, что это приказ хозяйки. Я понял, что больше не хочу сближаться с этой женщиной, мне уже очень повезло: на плантации от нечеловеческого труда, жара солнца, выжигающего кожу, и болезней, распространённых в таких условиях, я, возможно, вскоре бы умер. Здесь же я живу достаточно комфортно, так что мне многие могут позавидовать. А потом она позвала меня в кабинет. — Почему ты не приходил ко мне? — она сверлила меня взглядом, сидя за рабочим столом. — Мне не позволено, — спокойно ответил я. Ее лицо исказилось тогда от злости, она бросила в меня блюдце из-под чаши, но промахнулась, разбив его о стену. Ифе Окаи сама испугалась от этого, и отпрянула от стола, прислонившись к окну. — Вы не поранились? — сразу же спросил я, но получив отрицательный ответ, спокойно принялся собирать осколки. Неожиданно для меня она приблизилась, я поднял лицо, все также стоя на коленях, ее черная рука коснулась моего лица. — Я не хотела причинить тебе боль. Мне жаль. — Я знаю. Эту ночь мы провели вместе. Сейчас она, вымотанная, лежала на моем плече, а я смаковал боль. Спина будто вновь была подвержена порке, боль наступала то волнами, то расцветала бутонами вдоль позвоночника. Я отвлекался тем, что рассматривал ее волосы. Все эти маленькие длинные спиральки кудрявых волос, сейчас они были в полном беспорядке разметанные по постели. — Было больно? — спросила она. — Бывало и больнее, — спокойно ответил я. — Мне жаль… — Вам не стоит так говорить, хозяйка. Рабу никогда не стать достойным жалости госпожи, — она тогда разозлилась и сказала мне прекратить так говорить, — Как скажете. — Я так и не спросила у тебя, каким образом ты знаешь несколько языков и так образован? И я рассказал, что я родился в обычной семье рабов, но с необычным хозяином. Каирский крупный землевладелец и владелец нескольких фабрик — Хазем Мустафа Кадиль — имел немало рабов, только вот каждый из них имел минимальное образование, мог обратиться к врачу, а также работал не более десяти часов, всегда имел еду на столе. Это был совершенно другой мир. Мой отец был его помощником, так что я получил образование отличное от остальных детей. Мама была среди домашней прислуги, оба они трудились в поте лица, только чтобы отплатить нашему хозяину. Я тогда был маленьким и не понимал, как нам повезло и как бывает. Но и это однажды закончилось. — Что случилось? — с тревогой в голосе спросила молодая хозяйка. — Его убили. Не помню всех подробностей, но тем не менее отец умер вместе с ним, а нас с мамой, как и положено, продали новому хозяину. — И что было дальше?.. Я посмотрел на нее искоса: девушка кусала свои пухлые губы и хмурилась. Не хотелось бы ей всего рассказывать… Но рассказать все же пришлось. Не все, конечно. Я рассказал о том, как нас с мамой продали довольно жестокому человеку, и тогда я понял, что на самом деле означает жизнь раба. Не стоящая ни гроша жизнь, значимые меньше скота, не люди. Тогда я научился многим важным для выживания навыкам, например смирению. Меня не сломила ни плетка, ни голод, но я хорошо усвоил урок, когда хозяин пытался принудить к близости маму. Матушка сопротивлялась, она стала совсем избалована хорошей жизнью, так что вздумала, будто может отказать. Ее избили и изнасиловали, затем она сильно заболела и уже не выздоровела. Так я похоронил мать. К какому черту честь, когда ты мертв? Хотя об этом я ей, конечно, не рассказал. И о том, как меня перепродали любителю маленьких мальчиков, и как приходилось притворяться домашней зверушкой и лизать пятки хозяевам, да и о том, как на нас однажды устроили охоту ради развлечения тоже… Сколько всего, однако, было. — Сейчас все хорошо, — прошептала девушка, целуя мое лицо. Не сразу я понял, что она целовала влажные дорожки от слез. Я, со стеклянным взглядом, рассказывал об эпизодах своей жизни, погрузившись в воспоминания слишком сильно, так что и не заметил проявленной слабости. — Все в прошлом, — сказал я, успокаиваясь. Несмотря на свои слова о том, что нам с ней не следует сближаться, мы стали проводить ночи вместе все чаще. Я знал, что такое долго не длиться и скоро ей наскучит, или… Прознав, кто-нибудь настучит хозяину или всякому доброжелателю, так что все что меня будет ожидать — это плаха. В очередной день, убираясь в доме я узнал, что ей выбрали жениха и через три месяца состоится свадьба. Я изо дня в день стал ожидать, когда она решит прекратить эти отношения, но… Этого так и не произошло, а до свадьбы оставалось полтора месяца. Я совру, если скажу, что безразличен к ней, но я определенно желаю ей счастья, чего со мной она не достигнет, поэтому поднял этот вопрос первым. Она разозлилась. Она говорила о том, что я не имею права так говорить, вопрошала зачем я только сказал об этом… И я слушал, я пытался объяснить, что она не может быть с рабом, что белый не достоит, что белый никогда не станет человеком. — Как ты можешь отказывать мне?! Ты должен быть благодарен! — выкрикнула она. И я склонился. Опустил голову и поцеловал пальцы ее ног. — Я благодарен. Она немедленно отступила, закрыла рот руками, ее лицо выражало ужас. Она убежала в другую комнату. Не зная, что делать, я приблизился к закрытой двери, услышал звуки рыданий и, так и не решившись, прислонился к двери лбом. Мне стало так необычно больно, как больно не было даже, когда пороли, даже когда насиловали. Как я и предполагал, хозяин узнал об этой связи и меня продали. Как сказал хозяин, мне сохранили жизнь в виде свадебного подарка для молодой хозяйки. Волею случая я оказался в Китае, где рабство было не так распространенно, мой новый хозяин купил меня на последние свои деньги, а в Китае надеялся заработать, но, к сожалению, подхватил холеру и скончался. Перед смертью этот несчастный то ли в бреду, то ли от полоумия, оставил мне расписку о свободе. В Китае, неожиданно свободный, я стал выживать как мог, познавая предмет свободы. Жизнь занесла меня в торговую гильдию, где я смог получить какое-то признание за счет удачной сделки на поставку масел из Египта, а затем смог участвовать в экспорте товаров на управленческих должностях. Да и внешне я порядком изменился: кожа загорела, так что некоторые меня могли принять за не чистокровного азиата, а волосы из золотых вовсе выцвели. Так судьба привела меня вновь в Вирджинию. Я узнал, что семья Окаи все также процветает, а Ифе Окаи стала мадам Тинаш. Как мне удалось узнать, мадам Тинаш уже порядка восьми лет счастлива в браке. Я и сам не заметил, как ноги привели меня к ее дому. Уютное поместье, окруженное поляной из цветов, за городом. Я заметил, как неподалеку от дома играли два ребенка: мальчик и девочка примерно одного возраста, около шести лет. Я рассматривал чернокожих детишек, точную копию моей молодой хозяйки. Я уже собрался уходить, как из дома вышла женщина, она стала немного полнее, видимо роды сказались, но все также была прекрасна — я сразу же узнал ее прелестные спиральки. — Эмануэль! — позвала она, я дернулся, услышав свое имя. Внутри меня расцвел, как мне казалось давно похороненный, бутон нежных чувств к молодой хозяйке. Тем временем мальчишка, играющий на полянке, откликнулся на зов матери. Я хотел было сделать шаг из тени деревьев, но радостный мальчишка побежал к матери, а я разбился на осколки и отступил в тень. Я тогда не увидел, как девочка подбежала к мадам Тинаш и рассказала, что видела странного раба, который долго смотрел на маму. А на следующий день я возвращался в Китай, уже когда почти взошёл на трап корабля, услышал знакомый женский голос, а стоило обернуться, как натолкнулся взглядом на Ифе. Она кричала мое имя, но было поздно. Чернокожий мужчина вытащил из-под плаща мушкет и выстрелил, попав прямо в мое счастливо бьющееся сердце. Спустя более двадцати лет было отменено рабство, но указ не мог сразу же изменить общество, так что во многих уголках Соединённых Штатов можно было встретить рабство. Тогда в Вирджинии стал очень известен некий Эмануэль Тинаш — чернокожий из благополучной семьи известного бизнесмена, который объединил бизнес семьи Тинаш и Окаи, приумножив семейное благосостояние. Этот юноша, к всеобщему удивлению, стал заступником белых, участвовал в акциях в поддержку указа и одним из первых освободил своих рабов, также проследив за их интеграцией в общество, несмотря на ярую агрессию отца. — Почему же вы стали защитником рабов? — спросил его однажды журналист. — Потому что в мире и без того достаточно трагедий.