ГЛАВА II
13 января 2022 г., 14:50
«Я знал это с первого прикосновения к ней. Это было похоже на возвращение домой»
© «Неспящие в Сиэтле»
Последние пару месяцев давались особенно тяжело. Экономический кризис, повергший земной шар в шок и хаос, навалился на ослабевшую после военных событий Германию ужасающим цунами. Голод, безработица и нищета царили даже в не касающихся монополизированных промышленных производств экономически-торговых и сельскохозяйственных отраслях, заставляя людей чувствовать себя в заметном дискомфорте и ограничении. Многие начинали проявлять свое недовольство не просто в виде тихих сплетен в полумраке берлинских пабов, а уже в более обширном, громкогласном формате. Фритц сидел на крыше одного из заброшенный зданий Берлина, лицезрея посеревший и угнетенный город. Карие глаза внимательно изучали небольшие дома, клубы дыма в воздухе от предприятий, которые, однако, начинали работать все реже от нехватки финансовых средств и необходимых ресурсов. Где-то внизу бегали дети, такие счастливые и позитивные, что на их фоне взрослые немцы казались лишь призраками прошлой более или менее беззаботной жизни. Юноша понимал: его родная страна выжата, как лимон, из-за всего, что происходит. И она еле выживает в крайне жестоких условиях мирового экономического кризиса и послевоенного состояния, а также зависимости от СССР, которая, по сути, была одной из единственных спасительных ниток для Германии. Фритц дернул руку вперед, подставляя под свой взор наручные отцовские часы, и, поняв, что немного засиделся, покинул место своих наблюдений и размышлений. Через несколько минут его взгляд потух в суете городских улиц и мрачного вида большинства жителей. Знакомые лица уже не казались такими знакомыми, а новые, будто бы недавно появившееся вообще в данной среде, стали для него лишь доказательством того, что ситуация катится к чертям. Стараясь не замечать всего, что его окружает, Фритц широким и быстрым шагом пересекал берлинские переулки и дорожки, которые впредь представляли собой не то рыночные лабиринты, не то обычные, прежние жилые улицы. Мокрый от мелких неприятных осадков каменистый асфальт слегка скользил под ногами, так и намекая, что любой другой человек на месте юноши уже лежал бы звездой к небу. Но брюнет уже привык к подомной активности, поэтому совершенно не обращал внимания на скользящую поверхность. Наконец, совсем поблизости мелькнул знак нужного ему места, и парень ловко свернул налево, уже распахнув дверь и пропустив мимо ушей звонок дверного колокольчика. — О, кто к нам пожаловал! Глаза молодого человека метнулись к выходящему к нему навстречу мужчине, лет примерно пятидесяти — хотя выглядел он, конечно, гораздо моложе — с распростертыми для дружеских рукопожатий и, может, даже коротких объятий руками. Рабочий наряд его, обычно подобранный и отглаженный, как надо, теперь был больше похож на повседневщину, а волосы, которые всегда старательно прилизывались чудо-гелем, теперь просто зачесывались на бок. — И Вам доброго дня, гер Гюнтер. Как поживаете? — Сказал бы я тебе по-нашему, по-рабочему, но твои буржуазные молодые ушки не выдержат моего грубого языка, — мужчина крепко пожал руку юноше, а затем приобнял его за плечи все той же крепкой хваткой. — Ну-с, чего пожаловал? — Я ненадолго. Мне нужно выбрать подарок Гею. — А-а-а, наш Аггей становится мужчиной! Как я мог забыть… Пока господин Гюнтер с некой ностальгической ноткой повествовал о чудесном моменте совершеннолетия в жизни каждого уважаемого мужчины, Фритц ходил по весьма обедневшим рядам товаров. Ранее восхищавшийся выбором прекрасных сувениров, подарков и иных предметов, которые можно было принести в дар, он теперь пытался в весьма скромных вещах найти что-то, что подошло бы, пожалуй, самому активному и позитивному «не немцу» в этом городе. Наконец, его рука потянулась уверенным жестом к весьма приличным для экономической ситуации в Германии ботинкам, которые могли бы подойти истинному танцору и гуляке: кожаные, но свободные, с легким шнуровым переплетом и толстой средней толщины подошвой, которая, благо, была без лишнего каблучка. Представив, как в этих туфлях — которые, понятное дело, для того не предназначены — Аггей талантливо и ловко исполняет свои танцевальные, так сказать, пируэты, Фритц ухмыльнулся. — Я возьму эти ботинки. Гюнтер одобрительно кивнул: — Да, ему отлично подойдут. Мужчина аккуратно перехватил у гостя товар и понес его в отдельное помещение — видимо, запаковать. На некоторое время Фритц остался в одиночестве, и его взгляд вновь обратился на улицы Берлина за окном. Дверной колокольчик зазвенел, оповещая о новом посетителе. Юноша обернулся и уперся глазами в статного и весьма пренебрежительно держащего себя мужчину. Его строгий черный, как смоль, костюм разбавлялся лишь белой рубахой, тютелька в тютельку заправленную под пальто, без единой складочки, а руки — тонкие, с видными венами, — по-свойски выглядывали из-под снимающихся приличных кожаных перчаток. Позади него стоял в такой же статной, но менее внушающей позе мужчина постарше: его седина проглядывалась более отчетливо, чем у господина, заявившегося в данное заведение. Его глаза — серые, острые — вдруг остановились на Фритце. Острое лицо господина заставили парня почувствовать себя весьма дискомфортно в помещении, и единственным способом, совершенно бессознательным, скрыться от этого ощущения, был вполне закрытый жест — скрещенные на груди руки. Незнакомец подметил это и краешком тонких губ ухмыльнулся. В один момент позади послышался взволнованный голос Гюнтера: — Гер Вайс! Не ожидал Вашего визита… Знакомая фамилия, таящаяся в закромах мыслей и чувств юноши, резанула Фритцу по ушам. Она совсем не подходила этому мужчине. Тот, помолчав несколько секунд, ответил: — Доброго времени суток, Гюнтер. Надеюсь, Вы, однако, были готовы к нашей встрече? — Что Вы, конечно… — Значит, понимаете, зачем я пришел? Фритц заметил, как господин Гюнтер заметно напрягся и замялся. Его глаза метались от одного гостя к другому, выдавая волнение. — Минуту, гер Вайс, я приму с гостя оплату… Фритц молча, без лишних слов и действий, подошел к хозяину магазинчика. Тот, протягивая ему упакованные ботинки, проговорил: — С Вас восемь марок. Юноша нащупал в кармане куртки бумажные средства, пересчитал их и вручил Гюнтеру. Тот коротко кивнул и глазами метнул в сторону, как бы намекая на то, что ему, вероятно, стоит уйти. Не желая лицезреть деловых перипетий, Фритц взял коробку с обувью в обе руки и последовал к выходу. Проходя мимо господина Вайса и его помощника, он хотел было попрощаться, но его опередили: — Юнгер Ригер, я полагаю? — Да, майн гер Вайс. Господин вновь ухмыльнулся тонкими губами. — Неудивительно, что Вы имеете такие средства. Всего доброго. Едва оказавшись за дверью, юноша недовольно цокнул языком. «На кой ему было отмечать финансы и социальный статус?» — пронеслось в его голове, пока он тем же широким шагом удалялся куда подальше от магазина, в котором атмосфера начала сильно накаляться. Он понимал, ради чего пришел гер Вайс — а тот являлся известным лицом в сфере финансов и платежей — и потому понимал, что ему необходимо покинуть Гюнтера. Следовало думать о другом: как бы успеть дойти до дома и во что одеться перед Днем Рождения лучшего друга Аггея…***
— Майн фройляйн Вайс, я принесла Вам платье. — Благодарю, фрау Альтман. Можете положить его на кровать. Взрослая женщина в достаточно строгой рабочей одежде ступила за порог светлой и уютной, при этом широкой комнаты, озаряемой светом недавно приобретенных гером Вайсом инновационных ламп. Одна из них стояла на столике, за которым, перед зеркалом, сидела молодая девушка, расчесывая свои светлые волосы. Те, вероятно, недавно только полноценно подсохли после ванных процедур. Девушка, увидев служанку в отражении зеркала, улыбнулась — широко, тепло и приветливо. — То самое? — Да, — улыбнувшись в ответ, ответила Альтман. — Вы в нем будете прелестны. — Хотя отец и не одобряет выбора, — вздох, сошедший с припухлых розовых уст, распространился по всей комнате с явными нотками недовольства. — Но не могу же я на День Рождения лучшего друга пойти в шикарном платье, от которого глаза всех гостей закатятся за орбиты. Служанка лишь тихо посмеялась, аккуратно уложив платье на спальное место. Через несколько секунд блондинка встала со своего места, от чего её стройная изящная фигура стала проглядываться от света лампы от легкой тканью домашней одежды. Она коснулась приятной ткани на вид обычного платья, которое ей неимоверно понравилось: светло-голубой цвет, треугольный вырез и тонкий поясок на талии, и юбка, которая наверняка развевалась на ветру прекрасными волнами… Рядом с платьем лежал подготовленный белый кардиган, который когда-то давно юной девушке подарила её бабушка. — Мы впервые за столь долгое время собираемся все вместе, — пролепетала Вайс, поднимая ввысь платье. — Аггей, Барт, Юрген, Эмили, Сильвия… Служанка, перехватив у девушки платье, вдруг игриво улыбнулась: — И гер Ригер, я правильно полагаю? Блондинка вдруг замерла, слегка покраснев. — Да, и он тоже. Я… давно его не видела. — Верно. Ведь он вместе с гером Дэвисом на некоторое время ездил в Англию. Говорят, получал там дополнительное образование, связанное с иностранным языком. В голове всплыло юношеское лицо — отстраненное, сдержанное, серое — и глаза, полные незнакомой ей душевной глубины и теплоты. Она понимала, что Фритц смотрел так только на неё… Ни на кого больше. — Паула, — вдруг подала голос девушка. — Что вообще такое любовь? Этот вопрос застал служанку врасплох, пока та помогала своей юной госпоже облачиться в праздничный наряд. Её взгляд коснулся тонких изящных очертаний любопытной девушки, которая всегда доверялась ей в каких-либо рассуждениях и мыслях. — Для всех она разная, Гретель. Для кого-то любовь — это страсть, желание, близость плоти и эмоций… Это как огонь, разгорающийся в печи, который то немного потухает, то при верном движении углей разгорается с новой силой. Заботливые морщинистые руки Альтман застегнули последние пуговицы платья, а затем перешли к распущенным волнистым волосам Гретель. Её касания — аккуратные, последовательные, мягкие — будто убаюкивали, не хуже прикосновений родной матери. — А для кого-то любовь является нечто… метафизическим. Неприкасаемым. Невидимым. Человек может быть с виду холоден и сдержан, аккуратен и отстранен, но стоит взглянуть ему в глаза, присмотреться к нему вообще, и ты вдруг понимаешь: между вами есть связь, которую никто не видит. Связь, которую познаете только вы. — А как понять, что ты любишь человека? Гретель завороженно наблюдала за тем, как её волосы постепенно преображаются в красивую косу, которой предстояло обвить неким венком юную головку. — Ну и вопросы ты задаешь, — с уст Паулы сошел легкий, даже немного неловкий смешок. — С чего вдруг? Вайс пожала плечами. — Я всегда была весьма романтической натурой. Меня привлекали книжки, в которых различными способами и оборотами описывалось чувство любви; картины, на которых изображались совершенно разные сцены этого чувства между мужчиной и женщиной… Но что же любовь на самом деле? Она такая разная, такая необъятная и… непредсказуемая. Альтман внимательно слушала девушку, не смея перебивать потока её, право, интересных для семнадцати лет мыслей. — Я смотрю на своих родителей, и понимаю — они любят друг друга. Абсолютно разные по натуре, они схожи в своих взглядах и целях. В своем образе жизни. И, честно, я мечтаю встретить человека, с которым могла бы чувствовать себя так же, как мама с отцом — комфортно, спокойно, благополучно. Но как я пойму, что это мой человек? Что это тот, кто достоин меня, и кого достойна я? Некоторое время они молчали, потихоньку готовясь к выходу. Гретель, впрочем, и не надеялась на ответ: это были сиюминутные, порывистые рассуждения, проявившееся, почему-то, от воспоминания о Фритце. О мальчике, которого она не видела год; о мальчике, с которым они общались только благодаря Аггею… О мальчике, который был абсолютно на неё не похож. Наконец, когда Гретель натянула на свои плечики кардиган и всмотрелась в собственное отражение, служанка подала голос: — Либо глаза, либо прикосновение. Девушка обернулась, недоуменно взглянув на Альтман. — Сказать о том, твой это человек или нет, смогут лишь глаза и касания. Глаза — зеркало души, а касания — проверка на близость и принятие. Если ты смотришь в глаза человеку и видишь то, чего не замечала у других, при этом не отторгаешь это, — перед тобой стоит твой избранный. Если при его касании ты испытываешь спокойствие, доверие и комфорт — он твой. Сердце и тело всегда подскажет, кто находится рядом. Важно лишь прислушаться и приглядеться.***
На улице уже достаточно стемнело, когда в специально оборудованной под празднество полу-беседке, полу-сарае начал собираться народ. Состоял он исключительно из молодых ребят, начиная с семнадцати и заканчивая восемнадцатью годами. Юноши и девушки, большинство из которых были знакомы чуть ли не с самых малых лет, активно общались обо всем и ни о чем, совершенно позабыв о тяготах будничной берлинской жизни. Кто-то из них был из семьи служащих, кто-то относился к рабочему классу — впрочем, по одежке было несложно понять, хотя никто не хотел выглядеть излишне соответствующе своему классу. Трое молодых людей проскакивали между гостями, пронося коробки с выпивкой — пивом, сидром и прочими достаточно легкими алкогольными напитками — в конец помещения, к столам с закусками. Когда последние коробки были поставлены на место, один из юношей, разогнувшись, громко вздохнул: — Ну Слава Богу, все донесли! Не думал, что выйдет так много выпивки… — Нам ещё повезло, что никто из родственничков не догадался о нашей затее закупиться спиртным, — фыркнул второй юноша, стоящий позади друга. — Аггей, я понимаю, что у тебя тут совершеннолетие, но нам могло и попасть. — Барт, не бурчи. А то, смотрю, английского традиционного чая перепил. Между ними встал Фритц, пришедший на место сбора, пожалуй, раньше многих людей. Он, слегка посмеиваясь, протянул между друзьями руки: — Полно, парни. Сегодня не тот день, чтобы препираться. — Согласен, — Аггей вдруг достал бутылку пива из коробки и кинул её Барту. — Лучше давай выпьем. Нечасто кому-то исполняется восемнадцать, и нечасто твои дорогие друзья возвращаются из Англии. Кстати, каково там жить? Барт Дэвис — блондинчик с вытянутым и хитрым лицом, узенькими зелеными глазами и тонкой ухмылкой — взглянул на своего друга, тем временем откупорив об край деревяного стола бутылку пива. — Лондон, конечно, ужасен. Я хоть и родом из Англии, но именно в Лондоне побывал второй раз за всю свою памятную жизнь. И, честно скажу, там весьма паршиво. Даже наш пасмурный Берлин выглядит приятнее, чем пасмурный и токсичный Лондон. — А ты что скажешь, Фритц? Брюнет оперся руками на стол, задумчиво глядя на весьма большое сборище людей. — Роднее своей земли ничего не встретишь. Это единственное, что я могу сказать. — Ну и на кой черт ты вообще туда ездил? — с уст Аггея раздался знакомый всем звонкий смех. — Хоть английский подтянул? — It will definitely be better than your German, my friend. Аггей Буркхардт похлопал длинными от природы ресницами и вылупил карие, цвета темного кофе, глаза на своего товарища. Тот ухмыльнулся, снова быстро и ловко протараторив, но уже на другом языке: — Je pourrais parler dans ta langue, mais il n'est pas si bon. — Ещё и на французском заговорил, хитрец! — усмехнулся Барт. — Так держать, Ригер. — А что он в начале-то сказал? — Что его английский явно лучше твоего немецкого, дружище. Буркхардт поправил недавно подаренный картуз, повернулся к Фритцу и вдруг выдал: — Laazazel im i paam tilmd ivrit. Фритц, посмеявшись, поднял руки вверх: — Прости, но кроме «иврит» я ничего не понял. — Так-то, — победоносно улыбнувшись, Аггей достал ещё две бутылки из коробки, одну из них вручил Ригеру, а затем повернулся к приглашенным гостям и громко проговорил: — Друзья! Можете налетать на выпивку! Толпа воодушевленно подхватила именинника и направилась в сторону столов и коробок. Аггей покинул своих друзей, решив уделить внимание всем приглашенным старым друзьям, а Барт с Фритцем — одни из наименее нуждающихся в компании — продолжали стоять особняком, наблюдая за происходящим. Фритц изучал взглядом всех, кто находился с ним сегодня в одном месте. Людей, безусловно, было достаточно много, однако большая часть из них — это старая берлинская компания, проявившаяся ещё в совсем детские годы. Кто-то подружился из-за соседства, кто-то — через общего знакомого; кого-то судьба столкнула лбом ко лбу по абсурдной случайности; а кому-то достался друг, который в буквальном смысле был с ним с пеленок. Однако из всех знакомых и приятелей истинными друзьями, почти родными людьми, для него были лишь четверо: Аггей, Барт, Эмили, которая, однако, в их нынешнем возрасте заинтересовалась отнюдь не дружескими взаимоотношениями, и Гретель — та самая, чью фамилию он вспоминал на протяжении долгого времени, чье лицо всплывало в его голове так часто даже в Англии. Он не заметил, как начал пробегать глазами по толпе не с целью изучения знакомых лиц, а для того, чтобы найти её: светловолосую, статную, аккуратную и женственную, но при этом веселую, вдохновляющую, энергичную, эмоциональную. Ему уже словно мерещилась её улыбка и сияющие глаза, похожие на ясное голубое небо и зеленую поляну. Ведь он этого так давно, как ему казалось, не лицезрел… Неожиданно он почувствовал короткую, неприятную боль. Фритц повернул голову и встретился с хитро улыбающимся Дэвисом, который прямо-таки только что весьма нехило ткнул его локтем в бок. — Довольно, Ромео, глядеть в толпу. Если ищешь свою Джульетту, то вон она. Парень указал рукой вглубь помещения, в самый его угол, где стояли Аггей, несколько знакомых девушек — в том числе и Эмили — и, конечно же, сама фройляйн Вайс. Фритц замер, как оловянный солдатик, не в силах оторвать от неё взгляда. Ригер мысленно удивлялся тому, что спустя год — всего лишь двенадцать месяцев — эта милая девочка превратилась в такую девушку! Те черты, заставляющие его юношеское, по обычаю «холодное» и сдержанное сердце стучать с неведомой частотой, теперь казались эталоном женской красоты и грации. Лицо, казавшееся добрым и почти что ангельским, впредь начало приобретать ранее незамеченные мудрые, аккуратные, взрослые черты. Им всего по семнадцать лет, но как же быстро летит время; как быстро они взрослеют… — До меня тут слушок дошел, что в наше отсутствие за Гретель много кто пытался… ну, так сказать, приударить. Фритц фыркнул и, стараясь не выдать проявившегося весьма недовольного любопытства, спросил: — И кто же постарался? Барт наигранно прищурился, как бы задумавшись над более правильным и точным ответом. Затем раскрыл свою ладонь, показывая выпрямленные пальцы, и, начиная перечислять имена, поочередно стал их загибать: — Виг, Дедрик, Джерт, Иво, даже Ланзо… Боже упаси, я уже было подумал, что он сошел с традиционного пути и пристрастился к однополым взаимоотношениям. Фритц слегка скривился, но быстро убрал мимолетную эмоцию со своего лица. — Не ухаживал, но проникся чувствами к нашей Грет и Тилл. — Тилл? Тот, который до этого всем нам выговаривал рекомендации для неё, как стать красивее и изящнее? Барт кивнул, иронично посмеиваясь: — Судьба не дура. Умеет подшутить над смертными. Ригер вновь посмотрел в сторону, где все так же стояли прежние лица, включая Гретель. На какой-то момент он ощутил недовольство и негодование от полученной информации об ухаживаниях, однако, чего он ожидал? Эта девушка действительно привлекательна и по-своему отлична от других… Или так казалось ему, тайно влюбленному в неё дураку, который и чувства-то выражать не умеет, как подобает? — Ригер, хватит на неё смотреть издалека. Подойди и поздоровайся уже. Не успел Фритц хоть что-то ответить своему другу, тот ловко подхватил его под локоть и быстро повел за собой. Парень неловко сталкивался с людьми, попутно коротко извиняясь, пока Барт петлял между гостями в одном нужном направлении. Наконец, в какой-то момент они остановились, и Фритц, надеясь перевести дух, был резко выпрямлен очередным ловким движением Дэвиса. — Всем добрейшего вечерочка! — О, Барти, наконец и ты объявился, — обратилась к юноше девушка низенького росточка, с пышной косой из каштановых волос, круглым личиком, пухлыми губками и лисьими глазками, буквально смотрящими прямо в душу. — А то все боялась, что тебя украли или напоили всем спиртным, что здесь находится. Фритц коротко окинул взглядом говорящую девушку — Эмили Ренн, что являлась чуть ли не ангельским созданием среди юношей, но наиболее завистливым членом коллектива среди девушек. На вид она действительно казалась тихим омутом, но в глубине таились те ещё чертята, неплохо играющие на нервах большинства здесь находящихся людей… — И я рад видеть тебя, Эмили, — Барт, потянувшись для объятий к Эмили, незаметным движением подтолкнул рядом стоящего Фритца, от чего тот слегка навалился на человека со стороны. Повернув голову, брюнет чуть было не ругнулся: рядом стояла Гретель, неловко улыбнувшаяся. — Прости, что-то валюсь сегодня с ног, — проговорил Фритц, мысленно проклиная светловолосого прохиндея. Тот прыснул, краем уха уловив фразочку своего товарища. — Ничего страшного, со всеми бывает… Они вдруг встретились глазами, и от этого «соприкосновения» вдруг повеяло чем-то новым, странным, еле ощутимым. Неловкость? Неспособность узнать друг друга? Какие-то ожидания? — Привет. Фритц усмехнулся, поймав себя на том, что ситуация действительно складывается неловкая, да настолько, что Гретель явно не нашла ничего лучше, чем поздороваться. Но он, как обычно сдержанно, ответил: — Привет. Со стороны раздались громкие хлопки: это был Аггей, который вышел из узкого компанейского круга и направился в центр помещения. С каждым разом он хлопал все громче, а затем и громко восклицал, чтобы люди обратили на него внимание. Когда наступила более или менее тихая атмосфера, он распростер руки, словно готовясь к важному выступлению. — Ещё раз спасибо всем, что посетили мой День Рождения. В целом, было бы вполне логично и приемлемо, если бы кто-то предложил свой тост, но… сделать это хочу я. Юноша весьма ловко и быстро передвигался по помещению — сначала добрался до коробок с пивом и сидром, а затем вернулся обратно в центр. Некоторое время Аггей стоял, задумчиво поглаживая подушечками пальцев стеклянную бутылку, а затем подал голос: — Честно признаться, я никогда не представлял себе, что будет в мое совершеннолетие. Признайтесь, ведь много кто из нас грешил мечтами о быстром взрослении, о том, чтобы стать красивейшим, умнейшим, талантливейшим человеком, которым всею душой гордились бы не унимаемые родители и которым, впрочем, гордились бы мы сами. Я ведь прав? Многие из толпы согласно кивнули. — А я, наоборот, даже не думал о таком. Нет, безусловно, расти как личность было важным в моей жизни, но я не был тем человеком, который старался вести чуть ли не самостоятельную жизнь в свои десять лет. Я был настолько беззаботен, что мама часто давала мне подзатыльники, а отец сокрушенно качал головой, — на выражение юноши ответили легким смешком. — Но знаете, сейчас я могу сказать, что это, на самом деле, здорово и правильно. Правильно, что я был беспечным, веселым, активным ребенком. Что я не потратил свое детство на пустые мечты или воплощение весьма взрослых идей и планов родных. Не стал тем, кто с ранних лет пустился во все тяжкие бытовой серой жизни. Фритц тихо усмехнулся, надеясь, что никто на это не среагирует. Однако со стороны раздался мягким, почти смеющийся, голосок Гретель: — Аггей всегда был таким. Помню, как-то раз я сказала ему, что, хоть он и старше, для меня он впредь и навсегда останется младшим братом. — Горбатого только могила исправит, — шепотом ответил Ригер. — Я часто негодовал, когда в какой-либо серьезной ситуации он умудрялся улыбаться и травить шуточки. В этот же момент раздался громкий коллективный смех, ставший знаком того, что Буркхардт снова удачно пошутил. Гретель тихо прыснула: — Что он делает и по сей день. Но плохо ли это? Я считаю, что нет. Фритц посмотрел на девушку, которая до этого внимательно следила за своим другом детства, а затем повернула голову в сторону собеседника. — Ведь Аггей один из немногих, кто может почти каждому человеку показать мир в более ярких красках. Ригер лишь молча кивнул, соглашаясь. Они ещё пару секунд смотрели друг на друга, завершая совсем короткий диалог, а затем вновь обратили свое внимание на именинника, который, впрочем, уже завершал свою торжественную речь. — Так пусть же сегодняшний день станет не моим праздником, а нашим. За молодость, за яркую и насыщенную юность! Не пропустите её, господа и дамы. И в следующую секунду большая часть гостей пригубила содержимого своих бутылок. Весьма быстро все мероприятие перешло к танцам и развлечениям: кто-то играл на принесенной гитаре, кто-то показывал свои танцевальные навыки в центре помещения; какая-то часть людей решилась на некие пьяные соревнования; а другие предпочитали садиться к стенке компанией и о чем-то беседовать. Конечно же, на любом празднике находились и отчужденные люди, но их, как ни странно, было крайне мало. Сам Фритц весь вечер находился в компании Аггея, Гретель и других лиц. Барт и Эмили подозрительно уединились вместе, периодически разделяясь и участвуя то в танцах, то в тех или иных беседах — все же, Эмили не была приверженцем времяпровождения за бутылочкой сидра. Атмосфера была теплая и веселая; она заставляла пускаться в пляс даже самого Фритца, который всегда предпочитал держать себя в руках где бы то ни было. В танцах с ним мог посоревноваться разве что Тилл, который, в отличие от брюнета, всячески хвастался своими навыками. В какой-то момент снова раздались громкие хлопки, привлекающие внимание уже раззадорившегося народа. Заметно охмелевший Аггей направился все в тот же центр, но с ним рядом шел Барт, задорно улыбающийся. Фритц поймал себя на мысли, что сейчас будет что-то нетипичное. — Друзья, тут наш дорогой Барт предложил отличную идею! — Поспорил с тобой на этот счет, — поправил Барт. — Ведь он недавно вернулся из Англии — своей родины. И в нем сейчас заиграли родные корни… — Скорее, желание разбавить обстановку, — снова подал голос Дэвис. — И он предложил станцевать английский вальс! Люди недоуменно переглянулись, встречая поступившее предложение легкими, насмешливыми улыбками. Дэвис поспешил объясниться: — Не реагируйте так, будто это нечто сложное. Английский вальс очень изящный, расслабляющий и при этом чувственный. Я уверен, многим из вас он придется по душе. На последних словах Фритц поймал на себе косой взгляд зеленый заговорщицкий глаз. «Чертов хитрец!», — пролетело в его голове. — А кто-нибудь знает музыкальный мотив этого вальса? — Обижаете, — сказав это, Барт вдруг переставил с одного неприметного стола на другой, расположенный в центре, увесистую коробку. Он постепенно раскрывал её под пристальным взором гостей и, наконец, представил их всеобщему вниманию самый ни на что есть настоящий патефон. — Боже правый! Ты сумасшедший! — Аггей изумленно, но с явным восхищением смотрел на новый предмет. — Это так ты благодаришь меня за твой подарок? Буркхардт посмотрел на друга такими глазами, словно ему сказали что-то крайне ошеломительное. Впрочем, для него так оно и было — о патефоне, который стал активно распространяться не так давно, он мечтал на протяжении как минимум четырех лет. Однако, поскольку его семья относилась к классу рабочих, он не мог себе позволить такую роскошь, тем более в условиях экономического кризиса. — Нет, Дэвис, ты сумасшедший… — Всегда пожалуйста, дружище. В следующую секунда Аггей заключил товарища в крепкие объятия. Барт сначала держал руки на весу, не совсем понимая, как реагировать; затем он так же крепко похлопал именинника по спине. Но время шло, а объятия не прекращались. Дэвис несколько раз похлопал расчувствовавшегося друга, призывая его разомкнуть данный жест: — Все, все, Гей, потом с тобой обменяемся благодарностями. Тот, шмыгнув, будто едва закончил пускать благодарственную слезу, отошел от друга, который из той же коробки уже доставал один из дисков, на котором было написано «Boston Waltz». — Мой отец как-то ездил в Бостон по своим насущным рабочим делам. Но, поскольку он ярый поклонник музыкальных и танцевальных произведений, он не смог пропустить пущенные совсем недавно в тираж диски с бостонским вальсом. Движения совсем несложные. Сейчас покажу… Барт аккуратно, но весьма ловко уложил новенький гладкий диск, закрепил его иглой мембраны, а затем завел диск с помощью ручки. Небольшой скрежет, перешедший в тишину, и затем помещение стало наполняться тихой приятной музыкой. Дэвис быстрым шагом оказался прямо в центре помещения, а затем подозвал одним движением руки Эмили. Та слегка недоуменно посмотрела на него, но моментально среагировала, оказавшись рядом. — Сейчас покажу на своем примере, но потом уже сделаем это с Эмили. Итак, встаете прямо, вот в такую позу, — юноша начал показывать всем необходимые движения: как стоять, на какой счет делать шаги и какие именно; в воздухе он слегка взмахивал руками, будто очерчивая контуры воображаемой партнерши по вальсу. Затем он показал движения уже в танце с Эмили, которая, на его же счастье, на лету схватила новые знания и вполне хорошо воплотила их на практике. Через некоторое время все постепенно начали вливаться в новоиспеченный танец. Сначала это было неловко, глупо, до абсурдности смешно из-за пьяного рассудка или уставших от постоянных плясок ног, однако вскоре, расслабившись, все стали вливаться в эту по-своему атмосферную идиллию. Пары стали образовываться буквально сами собой. Фритц до последнего отказывался в этом участвовать, но отрицать он не мог — музыка, такая спокойная, размеренная, чувственная завлекала. В какой-то момент он решил попытать удачу и, возможно, проявить инициативу в отношении Гретель. И не зря: та неловко отказывалась от, наверное, уже третьего приглашения на танец. На горизонте показался угрожающе уверенный в себе Тилл, который быстрым шагом направлялся к девушке. Вайс стояла неподвижно, пытаясь сделать вид, что не замечает его приближения, но сжавшиеся в цепной замок руки и бегающие глаза показывали, что ей отнюдь не хотелось с ним контактировать. В последние секунды, когда Тилл был совсем рядом, девушка встретилась взглядом с Фритцем, и она не отрывала своих глаз от него до последнего, будто бы, возможно, не совсем осознанно или обдуманно, говоря: «Сделай что-нибудь». Ригеру не нужно было и думать: почувствовав странную волну негодования, он широким шагом сократил расстояние между ним и Гретель, и, прежде чем это сделал бы подошедший Тилл, успел встать напротив девушки, предлагая ей свою руку. Никаких формальностей и прелюдий: он просто протянул ей руку, а она просто вложила свою ладошку в его, безмолвно соглашаясь на танец. Так они и направились в кучу медленно, но все более изящно танцующих гостей, пока Тилл явно недовольным взглядом прожигал их вслед. Фритц и Гретель встали бок о бок, готовясь к началу вальса. Когда музыка, льющаяся из патефона, возобновилась, они грациозно, но аккуратно — видимо, боясь, что совершат какие-то нелепые ошибки и отпугнут друг друга — сделали первые шаги, а затем в танце развернулись лицом к лицу. Фритц ловко перехватил руку Гретель и уложил свою ладонь на приемлемый участок её талии. Девушка точно так же уложила свою свободную руку на его плечо. Их ладони сомкнулись чуть крепче, когда пара закружилась в танце. И, на приятное удивление и Фритца, и Гретель, все выходило изящно, нежно и грациозно, без нелепых ошибок или неточностей. Словно они моментально нашли общий язык, сошлись в темпе, и создали нечто свое, новое и идентичное. Гретель, до этого не понимающая, как стоит взаимодействовать с мальчиком, который теперь представал перед ней стройным и постепенно возмужавшим юношей, проникалась их прикосновениями. Как он аккуратно вел её в танце, удерживал за талию, чтобы она не споткнулась и не упала; как притягивал к себе, вроде бы держа дистанцию — вполне себе объяснимую, уважительную — но давая себе волю стать к ней чуточку ближе. С любым другим парнем она повела бы себя как обычно — почувствовала некое отторжение, неприятное волнение, подсказывающее, что это не то, что ей нужно, не то, что она готова принять. Но с Фритцем почему-то было не так. Фритц чувствовал себя как никогда спокойно, что его удивляло. Ему не приходилось держать себя сдержанным и спокойным; он уже был спокоен. Словно попал туда, где ему комфортно, где ему и нужно быть. Комфорт, гармония и… понимание? В какой-то момент, прокружившись и снова соединившись в движении, Гретель потянулась к уху партнера и проговорила: — Спасибо тебе, что выручил. Тилл бы не дал мне никакого покоя. — Думаю, это проявилось бы после. Он точно бы не пережил отказ в свою сторону. Девушка хихикнула, и Фритц вдруг издал смешок в ответ. Просто, несдержанно. Просто посмеялся. — Главное, чтобы меня не выкрали из дома ночью твои ухажеры. — Брось. Они не тронут тебя. — Да? И чем ты это гарантируешь? И вновь очередное кружение, после которого они должны были оказаться лицом к лицу уже в последний раз. Но именно в этот момент они приблизились друг к другу крайне тесно, буквально касаясь грудью друг друга. Ригер невольно пробежался взглядом по лицу девушки — от глаз до подбородка и обратно — пока то смотрела на него с легкой ухмылкой. — Как минимум, — наконец ответила она. — Потому что так держишь меня только ты, Фритц. А если они на нормальные ухаживания не решились — если их навязывания можно назвать ухаживаниями — то на то, чтобы «тронуть» тебя, подавно не решаться. — Не жалеешь ты меня, Эль. Девушка слегка удивленно похлопала глазами. — Эль? — Прости, — Фритц, почувствовав, что начинает заливаться стыдливым румянцем, слегка поспешно отстранился от блондинки. — Вырвалось. Но, на удивление, так же слегка побагровевшая Гретель лишь покачала головой и широко улыбнулась. — Нет-нет, мне… мне нравится. Мило звучит. Ещё несколько секунд они смотрели друг на друга, пока девушку не уволокли её подруги, а Фритц не развернулся и не направился к пристально наблюдающим за ним Аггеем и Бартом. — Гей, ты видел это? — спросил Барт, когда брюнет дошел до них. — Ты о замечательном танце, лучше которого я ничего в жизни не видел? — Да, именно о нем. Ведь суть вальса и состоит в том, чтобы чувственность была от партнеров, а не от выученных движений или мотивов музыки. Фритц и не заметил ехидного взгляда Дэвиса; он уже витал в своих мыслях, прокручивая едва закончившийся миг взаимодействия с девушкой, за которой наблюдал все три года, и теперь ещё сильнее стал от неё зависим…
