Одуванчик и семейный конфликт

      Тридцать первого Ванька начал волноваться прямо с утра. Всё мерещились ему то шум машины, то шаги на крыльце. За столом он много раз вскакивал, подбегал к окну, выглядывал — не едут ли родители. Дед молчал, боялся, как бы не расстроился мальчишка слишком сильно, если тех не будет. Чтобы отвлечь, отправил его после завтрака на улицу:       — Я дорожки расчищу, а ты налепи-ка, брат, каких-нибудь зверей из снега. Удивим взрослых!       Ванька за работу взялся с энтузиазмом, возился в снегу, как трактор. Шапка металась по двору, мальчишка раскраснелся, даже вспотел. Мягкий снег лепился хорошо. Ванька скатал снежные шары, повозился, и получились сова и заяц. Дедушка, правда, сову сперва не признал, думал — медведь, пришлось объяснять, где там что, а вот заяц вышел замечательно, в масштабе один к пяти: он сидел, поджав передние лапки, как на картинке про Деда Мазая. Длинные уши удались так здорово, что хотелось их потрогать.       Пока дед чистил снег, Ванька успел сваять вдобавок огромного шмеля, переделать его в бегемота, посидеть на нем верхом, как на коне, налепить, пока дед не видит, снежков и припрятать их до поры. Схорон со снежками дедушка заметил и спросил, усмехнувшись: «Понравилось снегом растираться?». Ванька в ответ хотел обидеться, но дед смотрел ласково, а рассмеялся так весело, что мальчишка тоже прыснул.       Время шло к обеду. Дедушка уже хотел Ваньку в дом загнать да заняться вдвоем приготовлениями к празднику, когда услышали оба натужный вой мотора, поднимающего в горку «Москвич». Мальчишка от радости запрыгал, из ворот чуть под колеса не кинулся, дед насилу удержал. Похожая на раздутого жука машина была забита битком. Мама с папой на переднем сиденье скрючились под грудой котомок и мешков.       Пока папа возился за рулем, мама вылезла, сказала дедушке: «Здравствуйте, Иван Палыч», схватила Ваньку, прижала его к груди, села с ним вместе прямо в снег и, осыпая поцелуями и качая, как маленького, все приговаривала: «Мальчик мой, радость моя, котик мой, любимый мой».              

***

             — «Алевье», — дедушка все повторял это слово, будто пробовал его на вкус, и посмеивался. — Ха! Придумают тоже!       Ванька с дедом под чутким маминым руководством резали колбасу, огурцы, картошку, морковку... Мама пробежалась по горнице, женской рукой поправила тут, поменяла немного там, застелила поаккуратней постели, убрала раскиданный хлам, и комната вдруг преобразилась: стало уютно. На окнах появились занавески, на столе — скатерть, самодельная Ванькина «ёлка» заискрилась, привезенной из дома мишурой.       Папа таскал из машины поклажу, и, казалось, этому не будет конца: коробки с подарками, которые пока нельзя открывать, сумки с едой — мандаринами, апельсинами, конфетами, сыром и колбасой, какими-то банками и бутылками. Гвоздем программы оказался телевизор! Папа согнулся под его тяжестью, кряхтел, но, чертыхаясь, водрузил все-таки на комод. Отец утер пот со лба, подмигнул Ваньке: «Домой теперь цветной купим, а этот сюда».       Вместо обеда напоролись все бутербродов и разных вкусностей. Дедушка хотел было возразить, предложил обойтись кашей, а деликатесы оставить на Новый год, но папа сказал: «Брось, батя, гулять, так гулять! Хватит нам всего».       Отец позвал Ваньку на улицу, помогать с антенной. Вышли все. Зима, казалось, утвердилась в своём праве окончательно, перестала дергаться из крайности в крайность — то студить ледяной вьюгой и бить морозами, то, словно испугавшись, ласкаться сопливой оттепелью. Погода стояла мягкая, как пушистый снег, безветренная. На улице было хорошо. Серое небо висело низко, будто укрыло землю стеганым одеялом.       Снежные звери произвели фурор. Родители восхищались; мама, в который уже раз, целовала Ваньку то в нос, то в щеку, то в макушку.       Дедушка принес лестницу, о чем-то с папой тихонько поспорил и, пока папа карабкался по ней с антенной на фронтон, держал ледащую лестницу, покрикивал на папу, чтобы тот был осторожней, да не геройствовал, да «куда ты полез, шалопай, вот я тебе сейчас!». Все смеялись, кроме дедушки, тот стоял сердитый:       — Петька, да шут с ним, с телевизором, не лезь, там высоко! — дед волновался не на шутку.       Папа, казалось, специально пару раз дернулся, как будто вот-вот свалится, чтобы напугать дедушку, тот в ответ уже закричал было про ремень, но осекся:       — Ну, погоди, оря́сина! Я тебе дам!       Антенну папа закрепил, спустился и обнял разозлившегося деда. Тот поворчал и обнял папу в ответ.              

***

             По телевизору показывали «Голубой огонек». Стол ломился от разной снеди. Все уговаривали Ваньку лечь спать, но он уперся: хотел отмечать со всеми. Взрослые говорили о взрослых делах. Ванька стал смотреть телевизор, но там было скучно.       Наконец, дед пошел покурить, мама вышла на кухню, они с папой остались вдвоем и Ванька спросил:       — Пап, почему ты тогда был мрачный? Почему был не как всегда? Тогда, еще до... до всего.       — Потому что себе изменил, сынок. — Папа обнял Ваньку за плечи. — С машиной этой, дурацкой, работой. И с тобой тогда тоже. Себе изменил. Вот и наворотил дел.       От вкусной еды, позднего часа, домашнего тепла и уюта Ваньку клонило в сон. Он все клевал носом, родители и дед над ним подшучивали, он в ответ улыбался немного обалдело, прижимался то к папе, то к маме, водил осоловелым взглядом по родным лицам. В конце концов, сморило его окончательно, он уснул, прижавшись к папиному боку. За столом зашептали, папа взял его на руки и отнес в постель.       В телевизоре пели про «Пять минут», потом заиграл гимн, хлопнула пробка. Взрослые закричали: «Ура!». Посуда позвякивала. Ванька сладко спал. Завтра — Новый год. Он с родителями будет смотреть подарки, играть в снежки, взрывать хлопушки, гулять, жечь бенгальские огни, лепить снеговика — кавалера для снежной бабы, клеить с папой самолет, читать с мамой «Тома Сойера», смотреть с дедом телевизор, папа пустит его за руль «Москвича». Потом дед затопит баню, и Ванька обязательно отомстит — сам насыплет снега деду на спину, будет веселая возня. И все будет хорошо.       И двойку он потом исправит.