Самоубийство в Рождество

«Смятение…» Вот, что напоминает ему дым сигарет «More». Липкое, жующее мозг смятение. И все же, он обожал его, хоть это было и странно. Ведь как можно обожать, к примеру, собственный локоть? Но он мог. Начиная с детства, когда нос щекотал запах этого дешевого дерьма бразильских полей. Кожанная куртка отца пахла им всегда. Конечно, Дин и не помнил, сколько ему тогда было, когда он впервые учуял его, но… Он не помнил себя без «More». Вплоть до сегодня, до ненасытной халатности, ведь это так сложно — не курить. Не покупать на ворованные деньги блестящую ядовитую пачку, а вечером скомкать ее и выбросить. И так по кругу. Тогда, будучи ребенком, он еще не знал, что такое — это смятение. А через пару лет — попробовал влажноватые сигареты, конечно, в тайне от отца. И что было? Удивление, удушье. Стыд, вперемешку с чувством непередаваемой гордости и едкого азарта. Теперь он полностью как отец. Вот, где был предел ощущений. А сейчас, спустя столько лет — Господи, веков — гарь во рту отдавала ему порохом. Порохом, который заполнил всю черепную коробку, когда он запустил в нее пулю. «Смятение станет…» Всем, что он чувствовал на протяжение жизни. Когда они срывались с места ради новой зацепки, переезжая и переезжая, сочиняя новые легенды про то, кто они и откуда. Ночью — мордовали вампиров, днем — решали примеры на математике. Ему нравилось каждый раз быть кем-то новым, оставаясь при этом собой. И это чувство пограничной «ненастоящности» — кажется, единственное, что его спасало. Чувство, что тебя на самом деле нет — такого, каким ты себя ощущаешь в запертой, прокуренной до копоти на стенах комнате, как сейчас. «Смятение станет моей…» Последней надеждой. Потому что он знал, где окажется, когда пуля протопчет дорожку в его изжаренных мозгах и вылетит в стену за спиной. Он окажется там, где ему простят попытку притворяться чужим и своим одновременно. Простят смерти и смерть. Боль. Простят, что иногда он не мог ничего сделать. Простят, что не захотел продолжать быть тем, кем никогда не являлся, но кем был для всех. Простят за маски, которые так явственно приросли к лицу, что отодрать их вышло лишь револьвером. «Смятение станет моей эпитафией.» Где-то вдалеке скрипнула обратным эхо пластинка King Crimson. За окном мотеля, на разукрашенные, но грязные улицы Милуоки падал последний в его жизни снег. — Здравствуй, Дин. Охотник открыл глаза. Широкая река, умиротворенно поблескивающая в лучах солнца, тихо плескалась под небольшим рыбачьим мостиком. На соседнем раскладном стуле сидел человек, слегка склонив голову вбок и глядя на Дина большими голубыми глазами. Дежа-вю. — Как только, так и сразу, Кас. — усмехнулся Винчестер. — Пива? Сказать по правде, он не ожидал увидеть ангела так…быстро. Думал, что, скажем, придется побродить по закоулкам небесной новостройки, да поискать его. Но он был рад, что не пришлось. Уходить от реки не хотелось. Ему вообще никуда не хотелось более. Ведь он достиг… всего? Винчестер протянул ангелу буроватую стеклянную бутылку, но тот проигнорировал предложение. — Я тебя не понимаю, Дин. — спокойно начал он. — Ты никогда не был святым, но… Убить себя — грех. Дин беззаботно пожал плечами и откупорил бутылку рукой. Кас нервничал. Мял пальцы и покусывал нижнюю губу. Казалось, он испытывает тремор, но отчаянно старается это скрыть. Но Дину всегда нравилась растерянность в исполнении Каса. И не только за его выразительные глаза с печально опущенными веками, нет. Он кайфовал, что сильнее. Сейчас, и всегда. — В моем случае этот факт лишён драматизма. — сказал он и сделал глоток. Вытер губы рукавом. — Как и смысла… — начал спорить Кастиэль, но Винчестер прервал его: — Какой, к чертям, смысл продолжать жизнь, если единственное, ради чего ты боролся — исчезло? Кастиэль нахмурил брови. — Ты — человек. Это норма вашего вида — находить каждый раз новую цель. И ничего так и не достигая, все же радоваться. Ибо ваша главная радость — сама жизнь. — занудно произнес Кастиэль и потупил взгляд в реку. — К тому же ты…оставил Сэма. — Не тебе об этом размышлять, Кас. — бросил Дин. — Дьявол, да ты же… Ты сказал…что ты… А потом…всё. — он махнул рукой и снова глотнул пива, отворачиваясь. Кастиэль печально смотрел за яростными жестами своего человека. Наконец Дин вздохнул. Прикрыл уставшие глаза рукой и потёр переносицу. — Так не должно быть. Ни у людей, ни у ангелов, ни у кого. Возвращайся, Кас. Возвращайся, блин. — произнес он сквозь зубы. — Я ведь и так с тобой. И всегда был. Дин посмотрел в светлые глаза. Он не мог поверить, что так и не научил чертового ангела различать границы человеческих чувств. Тот не понимает, как и не понимал никогда, что «быть всегда в сердце» — слегка недотягивает до того, что Дин называет счастьем. И что люди называют «близость». Дин злился на него, потому что знал, что еще одного человека «в сердце» он не вынесет. Моё сердце уже так растянулось, что вот-вот разорвется, Кас. Как же до тебя донести это? Но интуиция его никогда не обманывала. Он чувствовал, что вот оно — сейчас будет что-то большее, чем всегда. Теперь уже точно будет. Сейчас он станет тем, кем всегда был. Сердце, как по щелчку пальцев, начало играть в Джона Бонэма в «Моби Дик». Сейчас будет more. — Но не так, как я того хотел. Кас моргнул. — Я понимаю тебя, Дин. Но… — Даже не думай сейчас произносить это. — Дин резко поднялся с раскладного стула. Сил удерживать себя на месте не было совсем. Кас — за ним. — Даже не думай, понял меня? «Так было нужно». Вечная сказка. Ничерта не понимаешь. Сколько лет я жил, скармливая себе эти мысли. И что вышло? Полюбуйся! Два трупа: твой и мой! — Но, Дин… Ты винишь меня? — его брови застыли в виноватом изгибе и Дин невольно скривился от того, как ему жалко. Его, себя. Он отвернулся и сошел с мостика на берег. Кастиэль опустил руки, подол плаща слабо колыхался на ветру. — Нет, Кас. Не виню. Но если я здесь, — он ударил себя кулаком в грудь и приблизился к Касу, — если я забрался за тобой на чертовы небеса, будь так любезен, не прогоняй меня. Он стоял так близко, что видел темные точки в радужках голубых глаз. Осознавая, что видел их каждую ночь, перед сном. Кастиэль смотрел на него, словно из-под обратной стороны век и… Вот это для тебя значит «быть со мной», да? Черта с два. — Потому что я не уйду. И ты не уйдешь, понял меня? Это мой персональный рай, твою мать. И здесь я — Бог. — Зная Чака, я бы не спешил бросаться такими метафорами. Дин закатил глаза на его фразу и выдохнул. — Забудь. Я хотел сказать, что у тебя, придурок, один выбор: либо со мной — здесь, либо там, на Земле, но тоже со мной. Всё. Кас вдруг изменился в лице. — Ты полагаешь, что выбор есть у меня? Думаешь, на Небеса вернулся я по воле Джека? Думаешь, отдыхаю я здесь? Он схватил Дина за грудки и встряхнул. Дин вцепился в предплечья ангела.  — Ладно, стой, э-э… Кас, я ведь просто… Дин почуял страх. Нет, конечно, Кас в праведном гневе — та еще взрывчатка, но … Он не боялся его. Он боялся за него. Ведь в глазах ангела скрывалось что-то, ему неведомое. — Мало тебе того, чего натерпелись мы? Нам порознь быть надо, во имя мира. Речь не о нас с тобой. И никогда не была! — его голос оставался на удивление спокойным и тихим, хотя лицо исказилось от досады. — Да, и как видишь, этот мир мне не подошел. Дайте другой. Тот, в котором ангелы, вашу мать, не умирают. — прошипел Дин. В какой-то момент Дину показалось, что Кастиэль практически коснулся кончиком носа — его собственного, и невольно отстранился. — И все же не могу я от тебя и это утаить… — тихо сказал Кас, на миг расфокусировав взгляд. — Так расскажи мне. Расскажи, Кас. Довольно уже…тайн. Я устал. — Дин почувствовал, как руки ангела отпускают его и отряхнулся. — Что опять стряслось? — Знаю одно место, где должно побывать тебе. — И куда ты собрался нас телепортировать? — приподнял брови Дин. — Ты уже был там. — туманно ответил ангел. И в следующий миг Дин ощутил прикосновение указательного и среднего пальцев ко лбу.