Самоубийство в Рождество

И всё же, если бы однажды Дину сказали, что он не ценит жизнь — он бы громко рассмеялся. Потому что, не смотря ни на что, жизнь…это ведь не только твоя чертова голова. Это все, что сквозит в душе, пока ты смотришь на собственное бездыханное тело с простреленной башкой. А еще жизнь — это грёбаный внешний мир, многоликий, как чертово болото, пахнущее цветами. Да-да, болото с запахом цветов. Ведь однозначных ответов не стоит в мире ждать, как и черно-белых образов. И все же, было здесь что-то, что заставляло Дина Винчестера ценить пребывание на остановке жизненного пути под названием Земля. Да, запах — это, пожалуй, его любимый способ восприятия жизни. Запах крови. Пота. Железа и сэндвичей с заправки. Запах выхлопного газа Импалы. Это запах слишком-уж длинных волос младшего брата, его теплые, сухие ладони и ледяное пиво. Запах пива. Запах солнца. Мы живем, потому что дышим, и дышим, чтобы вдыхать жизнь. Вдыхать в ванной запах его геля для душа, пока он был человеком. Его слёз, стекающих по губам. Их запах… Самый ужасный на планете. Самый горький и сладкий одновременно, ведь это так по-людски — плакать. Дин радовался, когда Кас был человеком. Тогда он впервые чувствовал, пусть эфемерную, но связь с ним. С Касом, которым ангел мог бы стать в какой-то немыслимой параллели вселенной, если бы родился однажды человеком. И тогда все было бы проще. Намного, черт возьми, проще. — Моя смерть. — сказал Дин, поджав губы. Подошел к телу, распластаному на столе. В потолок номера мотеля смотрела зияющая окровавленная пропасть, похожая на вывернутое наизнанку жерло вулкана. — Иронично, Кас, ничего не скажешь. Снова твои «вольности»? — Отнюдь. — тихо сказал Кастиэль. — Я бы назвал это худшим воспоминанием моим, за всю историю знакомства с твоим родом. — Ерунда какая. Мы же встретились! Это все, чего я добивался. Пуля в голову — и я уже в Хогвартс-экспрессе на небеса, к тебе. Да-а, — протянул Дин, мечтательно оглядываясь. — Я действительно чувствовал счастье в тот момент. Он шмыгнул носом, и посмотрел на стол. С легкой печалью провел рукой по пачке «More», затем по недопитой бутылке виски. Вздохнул, и поднял взгляд на Каса. — Так ты останешься здесь. — сказал тот. Дин учуял нотки недовольства. — А что? Тебя смущает испачканные декорации? — он указал большим пальцем на стену, забрызганную кровью. — Нет, вовсе не это. — дрожащим голосом отвечал Кастиэль. — А то, что твоё счастливое воспоминание — ад для меня. Ведь… Ах, проклятье, Дин! — Что такое? — Дин нахмурился, глядя на то, как ангел закрывает рукой глаза. Что-то еще Кас недоговаривал. Стоял, опустив руки, на входе в закопченный номер мотеля, то сжимая, то разжимая кулаки. Когда внутри него происходили неуловимые войны, он становился похожим на нахохлившегося воробья, или младенца в плаще. И это не могло не обезоруживать. Кас вздохнул, казалось, взял себя в руки. Он обошел стол, стараясь не смотреть на тело Дина, и подошел к окну. Охотник встал лицом к нему, и снова увидел чертовы слёзы. Не время оплакивать, Кас. В чем дело? — Когда рождается земная жизнь, звезда на небе загорается. И твоя зажглась однажды — знай это. — он судорожно выдохнул, коротко взглянул на Дина и снова уставился в окно. — Когда родился ты, зажглась она. От того дня, для меня горело целых две самых ярких звезды. День этот… Как и твоё крещение, свят для меня, вместе с Рождеством Христовым. А теперь представь, на одну крошечную минутку, Дин… Что человек, которого ждал я почти две тысячи лет, и так уберечь старался я, берет и швыряет мне в лицо свой дар. Особый, человеческий дар. Дар жизни. Пойми же, не многое могу я дать, как и Господь. Но то, что смог, дал, с одной лишь целью — чтоб ты жил. — Я тоже старался тебя уберечь. Но любовь — это не об эгоизме, Кас. Не важно кто что сделал, важно только… Что ты тоже позволил себе умереть. И оставил меня. А я так и не понимаю, почему ты не можешь остаться со мной. — Это всё из-за проклятья, которым меня наградила Пустота… — выдохнул ангел. — Я не могу умереть, потому что не живу, ведь моя жизнь осталась с тобою. Ты — это выбор, война, разврат души моей. И это смехотворно, но твоя мне жизнь дороже собственной. Но быть с тобою — значит Господа предать. — И я всё равно ничего не понимаю… — Ибо теперь, — продолжал Кастиэль, — стоит мне добиться от тебя признания, которого так желает моя душа, исчезнут разом все творения Господни. А я не могу сие допустить. — М-мир? Исчезнет? Из-за двух мужиков? — заикаясь, спросил Дин. — Да. Таковы последствия проклятий, оставленных Пустотою. Ведь никто ранее… не подвергался такому… Ах, как я благодарен Бобби за его прелестную библиотеку. — сквозь слезы сказал Кастиэль. — Благодаря ей, недавно я узнал о своём проклятье. — Но, Кас. Если есть яд, то есть и противоядие. Смекаешь? — сказал Дин, вцепившись в его плечо. Кас покачал головой. — Я так не думаю, Дин. Мечтаниям предел есть, и сам ты всегда твердил, что… как там? «Никто наверху не получает зарплату за исполнение желаний». — Это да, но… Знаешь, людей это не останавливает. — он махнул рукой в сторону улицы за окном. — Они все равно продолжают загадывать, желать. Может, Бог вложил в нас это, чтобы побаловать собственное эго, но все же… Дин окончательно запутался. Кас облизывал губы, покачивая головой, моргал, подолго держа воспаленные глаза открытыми. И каждый его судорожный вздох ощущался Дином, как удар под дых. — Какая тихая ночь. — пробормотал Кас. На заснеженной улице кружил народ, сверкали огни. — Ты вероятно разбудил людей выстрелом. — Не думаю. Тогда все вышли на улицу, праздновать. Кас печально умехнулся. — Посмотри, как верят они. Как ждут. Настоящая сила чуда, верно? Дин повернулся к нему, коснулся пальцами его руки, привлекая к себе. — Нет, Дин. — отвернулся он, пальцы мазнули воздух. — Боязно мне. Ведь четко Пустота не говорила… И я… — Она так и сказала? Стоит тебе добиться от меня… Признания? Да? — Дин резко и крепко вцепился в запястье ангела, не выпуская. — Так не добьешься. Если бы каждая мадам из борделя говорила мне, что я ей «признался» в чем-то, делая…ну в общем, разное. Я бы уже десятки раз женат был. Я ничего тебе не скажу. Ведь ты… — И так все знаю. — его шепот выключил остатки мозга. Ближе. Теплее. Сейчас. Мне нужны твои губы, Кас. Тогда, сейчас, всегда. Я буду молчать, пока все звезды не погаснут, если платой за это будут твои губы — но чтоб обязательно на моих. И твоё теплое дыхание, что щекочет, подобно тем грёбаным More, вот только… Ты — совсем не смятение. Ты — противоядие от него. Ты — чертов ответ на всё, что мне доводилось спрашивать, и ответ очень простой. Может, я и могу всё… Но вместе мы — чуть больше. — Кас, — сказал Дин, едва разорвав поцелуй. — В этой твоей книге…способ обойти проклятье, да? Ангел кивнул. — И вернуть нас обоих на Землю? — Да. — прошептал Кас. — Послушай, я не хочу. Там, на Земле, впереди — лишь смерть. Мы будем оказываться здесь снова и снова, как в «Дне сурка», вот только ты будешь продолжать жить вечно, а я… — он запнулся, глядя на то, как Кас закусил губу и поморщившись, отвернулся. — Однажды меня не станет, не смотря ни на что. Так что толку тянуть? — Но здесь — не жизнь! — горячо прошептал Кас. — Помню я, что жизнью является, и это, — он резко раскинул руки в стороны, — не жизнь! А ты должен жить. Мы — оттиски душ всего-лишь, а не умираю я, ибо не живу! И не жил, до того дня, пока не… Пока не открылся тебе. Кас, Кас, Кастиэль… До чего же хотелось на Землю, чтобы просто ощутить его шепот на своей шее. Здесь, на небесах, все чувства были притуплены, и Дин почти пожалел о своих намерениях остаться здесь навсегда. — Слушай, даже если все сработает сейчас, ты прекрасно знаешь… Что последствия настигнут нас, и буду преследовать, пока не сведут в могилу. И что тогда? Ну, чего молчишь? Кастиэль отошел от него, Дин не чувствовал его пальцы в своих. И он недоумевал, если это Небеса, то почему он чувствует… Боль. Казалось, боль всего человечества сосредоточилась в нем одном. Возможно, это была расплата за избежание Чистилища. И теперь тошнотворная тяжесть начинала расползаться по всему сердцу, начинаясь в кончиках пальцев, что только что касались пальцев Кастиэля. — Боль всех душ земных и небесных есть то, что чувствуешь сейчас. — прошептал Кастиэль, выглядывая в окно мотеля. — И не избежать ее ни тебе, ни мне, ибо я тебя оттуда вытащил. Души очищаются там от лишнего, как говорят мои братья, но… — Но — что? — Дин начинал злиться. — Становятся плоскими они. А если бы ты знал, как я люблю нашу с тобой боль… — тише его голоса был только ор в голове Дина. — Я люблю тебя. — вырвалось. Вырвалось, черт. Твою мать. Кастиэль присел на подоконник, облокотился локтями о бедра, свесив голову. Повертел в руках книгу, усмехнулся. Ничего не исчезло. — А ведь сегодня Рождество Христово, Дин. — К черту. Я не собираюсь истязать себя чувством вины из-за того, что посмел убить себя в день рождения… — Я не об этом вовсе. –сказал Кас, поднимая взгляд на Дина и, к удивлению последнего улыбаясь. — Особая магия творится в особые дни. Рождество — один из них. Дин сделал шаг к Кастиэлю, оперся о подоконник ладонями. Глянул на все еще улыбающегося Кастиэля и вздохнул. За окном мотеля, на тихие улицы Милуоки падал первый в его жизни снег.