Самоубийство в Рождество

— Это… Это то кладбище? — сказал Дин, захлопывая дверцу машины. Кастиэль, вместо этого, как обычно, сразу телепортировался из нее. Ангел молчал несколько мгновений, а потом подтвердил: — Да. Это оно. Странненько, подумал Дин. Ничего счастливого в тот день не произошло. Начиная с Сэма и Адама, улетевших в дьявольский дисней-ленд, и заканчивая разорванными на части Бобби и Каса. — А ты уверен, что это мой счастливый день? — скептицизм его нарастал. — Все дело в контрасте, Дин. Ты ведь всегда его любил. И снова загадки. — А знаешь, что я не любил? Когда не говорят прямо. И вообще, скажи, что за книжку ты взял у Бобби? — Рано. — только и ответил Кастиэль Кас, второй Кас, из воспоминания, появился из ниоткуда и подошел к Бобби, а затем к прошлой версии Дина. Мягкое касание ко лбу — и лицо Винчестера перестало напоминать мясной фарш. — Вот этот момент. — осенило его. — Кас, верно? — Насколько я могу судить по составу твоей крови и выдыхаемому воздуху, тогда ты был счастлив, что я все-таки пришел. Дин шмыгнул носом и спрятал руки в карманы куртки. — Ну все, давай следующее. — Как скажешь. — Дину показалось, что ангел сказал это нехотя. Кастиэль встал напротив него и стало заметно, что ангел чуть хмурился.  — Садись обратно в Импалу. Она — твой проводник до конца. Дин повторил все в точности, как в прошлый раз. Но на этот раз странное чувство пустоты скреблось по обратной стороне ребер. Путешествие по коридорам собственной памяти он представлял несколько иначе. Импала снова заревела, и картинка за лобовым стеклом сменилась. Их окружал густой, с причудливо искривленными деревьями лес. Серое небо и такая же серая земля сливались в одно полотно. Перед ними было ничто иное, как Чистилище. — Странно. — протянул ангел и оглянулся. — Что твоя память выбрала именно то воспоминание, которое не совсем воспоминанием является. — Для меня — является. — жестко ответил Дин, не глядя на Каса. А что еще сказать? Что время, проведенное в Чистилище стало для него золотым, потому что… Там у него было все. Регулярная доза адреналина, и Кас — под боком. Пожалуй, Чистилище было для него единственным местом, где он почти на все сто процентов становился собой. Можно ли это считать — очищением? Он полагал, да. Потому что во всех остальных воспоминаниях Кас был призраком. Неуловимым, неприкасаемым. Его голос, как из испорченной пластинки, а глаза не горят голубым огнем. В тех, земных воспоминаниях, он был дымом More: душащим, сладким. И превращал Дина в настоящего наркомана. — Ты знаешь процедуру. — вклинился в мысли Кас. — Ты должен пройти по всем воспоминаниям и выбрать лучшее. — Черт, быть навеки запертым в собственном воспоминании? Это жалко. Мне никогда не нравилась эта идея, я надеялся… — Джек изменил кое что. — заверил Кас, глядя на Дина. — Я тоже… внес свою лепту. Теперь ты можешь приглашать в свои воспоминания всех, кто тебе дорог. Ангел на миг горделиво заулыбался. Гордедиво, и, бог его знает, как у него это всегда получалось — скромно. — Это всё здоровски. — сказал Дин. — Но… Лес вдруг завибрировал, и через минуту все заходило ходуном. Импала исчезла, стали падать деревья. — Что за черт? — крикнул Дин. — Система пока не выдерживает… — Кас закрутился волчком, тревожно оглядываясь. — Видишь ли, ты единственный из ныне мертвых, у кого в багаже памяти Чистилище хранится! Это тяжело для…для… Дерево, под которым они стояли, угрожающе треснуло. Кас схватил Дина за руку, с напором коснувшись его лба. Искривленное дерево с грохотом повалилось на землю, где секунду назад стояли они. — Где мы? — сказал Дин и прикрыл глаза рукой. Его ослепило ярко-золотым блеском. Со стен и витражей на них безмолвно глядели иконы. Не то, чтобы Дин сильно удивился: церквей он повидал немало, только вот никаких счастливых воспоминаний с ними не было связано. Одна горечь. Сплошное, грёбаное, смятение. Иначе ведь и не назовешь состояние, когда ты, склонив голову в молебной позе, просишь бога о самом важном. О жизни. Своей ли, чужой. А все, что чувствуешь, прикрываясь выдрессированной благодарностью, — это страх и злоба. Колючая, горькая. Ведь молить о жизни того, кто тебе ее дал, да еще и сценарий набросал — это настоящее саморазрушение. Разве это — великий замысел? Дину это все напоминало проклятый замкнутый круг. Вот как все происходит, на самом деле. Кто-то вырезает из дерева конька, дарит его ребенку, со словами «В среднем, через семьдесят лет, но возможно и намного меньше, я у тебя его заберу. Но это очень ценный конёк, вообще-то, это самое важное, что у тебя есть. Но я всё равно заберу. Идет?» И ребенок кивает, с радостью принимая подарок. Не много ли чести, бог? Ему никак не давала покоя мысль, что если бы этой самой жизни не было — не существовало бы и цены ей. Так зачем принимать то, за что будешь так трястись, причем с отсрочкой обязательной потери? Дин осмотрелся. Многочисленные лавки были пусты, никто не молился и не пел песен. Лишь трое стояли возле алтаря: двое — мужчина и женщина, спинами к нему с Касом. И еще один — лицом к паре. — Кас, что это за воспоминание? Дин двинулся к троице по проходу между рядами лавок, и оглянулся на Каса И с удивлением обнаружил, что в голубых глазах блестят слезы. Так же ярко, как отблески позолоты икон. — Посмотри внимательней на них. — дрожащим голосом сказал Кас, улыбаясь. Дин подошел ближе и разглядел лицо священника. Тот был не молод, в черной церковной мантии, и держал в руках малыша, проговаривая молитву крещения, и окуная младенца в жестяную ванночку. Дин встал за спиной священника и прикрыл губы рукой, кивая. На него смотрели радостные и взволнованные лица Джона и Мэри. — Должен признаться, Дин, я допустил вольность. Думаю, простят мне Небеса, но главное, чтоб ты простил. — Что еще за вольность? — прошептал Дин, во все глаза таращась на происходящее. Кас судорожно вздохнул, смахивая слезу с щеки. Он отвернулся от Дина, глядя в витражное окно церкви, и по-прежнему, загадочно, так по-Касовский улыбаясь. — Какой приятный это день был. — тихо произнес он. — Твоё крещение было для меня настоящим праздником. Ведь ты был единственным крещенным ребенком в своей семье. За многие десятки поколений. — Не думал, что ты в курсе. — Дин бросил разглядывать родителей и самого себя в младенческой версии, и подошел к Кастиэлю. — Так, получается, это… Не моё, а… — Моё воспоминание, да. Погляди во-он туда. Кас указал ему на окно в противоположной стене церкви. За ним, на ярко освещенном дворике, стоял мужчина в светло-сером пальто. — Всегда любил людей, со вкусом выбирающих одежду. — сказал он. — Так это…это ты? Ты был на моём…крещении? Кастиэль кивнул, почесал бровь и добавил: — Я счастлив был, что защищён ты Богом. Мэри верное решение приняла, хоть и нелегко оно далось ей. — Честно сказать, не сильно это повлияло на мою судьбу. — буркнул Дин. — Сорок лет в аду я не забыл. — Но если б не Господь, горел бы ты там до сих пор. — серьезно сказал Кас, сверкнув покрасневшими глазами. — Пойдем, закончить нужно нам. — Погоди, Кас… — сказал Дин, бросив взгляд на четверых у алтаря. Как странно наблюдать за началом собственной жизни с высоты смерти. С высоты конца и грузом памяти. — Я хочу…запомнить. Это. — Всегда к твоим услугам. — прошептал Кас, становясь позади него. И Дин был рад этому, потому что на этот раз слезы текли по его собственному лицу.