Научиться жить заново

      Наступала зима. Природа словно старалась напомнить об этом в любую свободную секунду. Дул сильный ветер, с каждым днём становилось всё холоднее, и хоть настоящей, снежной зимы здесь, в этой части Японии практически не бывает, казалось, что вот-вот пойдёт самый настоящий снег. Снежинки будут медленно спускаться с неба, кружиться, и как будто бы даже смеяться скорому наступлению декабря… А пока оставалась лишь осенняя слякоть, темнота, наступающая непривычно рано и резкие перепады настроения. По вечерам появилась надобность зажигать свечи или ложиться очень рано, а с недавних пор Осаму боялся засыпать. Способность контролировать становилось всё сложнее и сложнее — она ведь точно знала, чего юноша хочет. А он сам не знал, да и доверять этой сомнительной частичке себя, что раз за разом причиняла ему одни неудобства, парень вовсе не хотел.       Его комната всегда была слишком темна, и даже летом тут было как-то зябко и слишком мрачно. Но Дазай сам этого хотел. Ему всегда мерещились призраки прошлого, когда он запирался в этом месте раньше, и несколько десятков лет назад, на протяжении какого-то совсем короткого срока это даже доставляло некое мазохистское удовлетворение. Сейчас же, осознавая, что это, возможно, последний раз, когда ему удаётся видеть это место, Осаму испытывал только лишь мерзкое желание поскорее разобраться с этим и сбежать. Его план был совсем простым — куда бы он сейчас не уехал, его достанут везде, достанут и доставят Главе. Прятаться от них бесполезно, глаза-уши ведь есть даже у мёртвых бетонных стен огромных мегаполисов. От судьбы не сбежишь, от смерти тоже. А чем дольше будешь бегать — тем страшнее. Ему никогда не нравилась подобная жизнь, но совершить самоубийство — навлечь беду на свою семью, навлечь вечный позор и проклятье на Мори и маленькую Элис. Нет, лучше погибнуть героем. Для кого-то мелким преступником, связавшимся с человеком, но не для самого себя и не для своих близких.       Дазай, правда, пришёл сюда не для того, чтобы рассуждать о своей нелёгкой судьбе. Здесь, помимо небольшой одноместной кровати (ужасно жёсткой и неудобной, но вампирам по сути ведь и не нужно спать) стоял большой дубовый стол. Рядом — мягкое кресло, позволяющее спокойно работать, сидя прямо здесь. Первые годы после своего превращения в не-человека Осаму старался зафиксировать, запомнить каждый момент. Даже если просто как запись на клочке бумаги. И сегодня все эти бумаги лежали в самом дальнем ящике стола, никто не прикасался к ним уже как минимум два-три десятка лет. Да и сегодня вряд ли юноша к ним вернётся. Его дело лишь отчасти связано с этими старыми бумагами, что только отдалённо напоминали настоящий дневник.       — Ты ещё не передумал? — Тихо спросила Элис, бесшумно зайдя в комнату. — Это ранит его. Очень сильно ранит.       — Лучше уж так, чем видеть, как я умираю, и не иметь никакой возможности помешать этому, — грубо отрезал Дазай, обмакивая длинное перо в чернила. Способ старомодный, но юноша всегда находил это более привлекательным, чем писать шариковой ручкой. Он не старался удержаться за прошлое, нет, просто не смог привыкнуть к современным технологиям, не смог привыкнуть к современному миру.       — Он подумает, что ты его бросил, — осторожно начала девочка.       — Ради его же безопасности! К тому же, эти письма покажут, что мне не всё равно, а через пару лет он позабудет меня и этот кошмарный год, — холодно возразил Дазай, выводя изящным почерком с завитушками приветствие. Два этих слова давались ему труднее всего. Это было шестое письмо, которое он начинал писать за сегодня. Накахара получит его примерно в Рождество или на Новый год. — Ваша с Мори задача предельно проста. Сначала письма раз в неделю, первые месяца три, потом раз в две, потом раз в месяц… На каждом написана дата, не запутаетесь. Сначала ему будет плохо, очень плохо, но, может, эти письма помогут ему немного… забыться..?       — Дазай, ты буквально пишешь письма в будущее! Он влюблён в тебя безумно, и, поверь, подобное отношение будет отвратительно болезненным для Чуи! Просто подумай… Тот, кого ты так сильно любишь, вдруг пропадает, а через неделю — бац, Вам письмо, не хотите прочитать? Он не глупый мальчик, конечно он догадается, что ты мёртв! — Элис шумно выдохнула, потрепав брата по плечу. — То, что ты придумываешь какие-то глупые истории из несуществующего будущего, где у тебя всё так чудесно и радужно, не поможет ему оправиться.       — По крайней мере, ему не нужно будет беспокоиться за меня, — тихо выдохнул Дазай, пока пальцы мелко подрагивали. Буквы всё ещё завивались, плясали по бумаге, но парень вдруг понял, что совсем не знает, что ещё может написать. Он придумывал по маленькой истории в каждое письмо, что-нибудь забавное и лёгкое, только бы Накахара чувствовал себя хоть немного лучше. У Осаму всегда получалось выдумывать.       — А если он напишет тебе в ответ? Что тогда? — Элис присела на краешек кровати, скучающе обводя комнату взглядом. Это место выглядело заброшенным, нежилым. Словно кто-то купил его для сдачи когда-то давно, а потом и вовсе забыл. — Напишет адрес, будет ждать ответа на свои слова… А люди, которые проживают по тем адресам, что ты пишешь в письмах, ответят, что знать не знают, кто такой Осаму Дазай и у них такого от роду не водилось. Что тогда делать?       Осаму отложил перо, скомкав заляпанный чернильной кляксой лист. Он и правда не знал, как поступить так, чтобы было легче, чтобы всем было лучше. Что есть после смерти? В бога юноша давно перестал верить, ведь любая вера кажется в последнее время самой настоящей чепухой. Это ведь просто глупо. Если бы религия на самом деле существовала, то разве высшие силы допустили бы подобное? Ответ лежит на поверхности — конечно же нет. Эти письма не были гарантией прекрасного будущего или что-то вроде этого. Скорее это было простым успокоением, даже не столько для Чуи, сколько для самого Дазая. Даже не имея гарантий того, что все эти бессмысленные бумажки будут доставлены туда, куда надо и в нужное время, ему хотелось простого человеческого "верить".              — Я не знаю, — выдохнул он, опрокидывая тяжёлую голову на сложенные на столе руки. Ожидание было наказанием страшнее смерти. Он не понимал, почему никто ещё не пришёл, почему ему дают это лишнее время. Почему он всё ещё сидит здесь, мёрзнет в самом глупом значении этого слова, ведь физическая оболочка давно мертва.       Осаму уже не помнил, как умирал в первый раз. Это воспоминание стёрлось одним из первых, хотя, если бы у него и правда была возможность выбирать, какие воспоминания заставить исчезнуть навсегда, а какие оставить, он бы всё равно не хотел помнить тот пожар. Умирать не страшно — раньше так писали в книжках, но едва писатели знали хоть что-то о смерти на самом деле. Это ведь так глупо... Юноша резко поднялся со своего места, обернувшись через плечо. В комнате было пусто. Элис ушла.       Дверь Дазай распахнул как-то, может, даже слишком резко, но конкретно в этот момент его подобное совсем не волновало. Ветер гулял по старому домику уже не первый день. За чужой спиной хлопнуло окно, по коже пробежались мурашки. Осаму давно не верил в то, что всё ещё может что-то почувствовать, но прямо сейчас ему вдруг показалось, что может. Что всё может почувствовать. Он быстро спустился по ступеням вниз, оказавшись запертым между высоким потолком и несколькими дверьми. Ему никогда не нравилась планировка этих помещений, каждую минуту своего пребывания здесь парень чувствовал себя попавшим в ловушку. Время здесь застывало самым крепким льдом, расколоть который не представлялось возможным даже самому жаркому огню. И оно застывало вокруг тебя, мешая пошевелиться, мешая сделать хоть одно лишнее движение. В какие-то моменты подобное было полезно, это помогало отвлечься от мерзкой действительности, от происходящего за дверьми, там, в реальном мире. Осаму огляделся по сторонам, наугад кладя руку на случайную ручку, но не поворачивая её. Холод металла обжигал мертвенно ледяную кожу. Слух не улавливал ни одного движения за дверью, и Дазай непривычно быстро для самого себя проскользнул в одну из трёх комнат. По полу кое-где разбросаны чьи-то записи, стол завален не книгами, но копошащимся клубком змей, зашипевших, только лишь завидев незнакомца, но не имевших возможности наброситься на него, лишь смотреть с неприкрытым подо- или пре- (зрением).       В этот момент парень понял, что случайно забрёл туда, куда никто его не приглашал, но любопытство всегда было той самой чертой, что присуща человеку даже после собственной смерти. В эту комнату, принадлежащую целиком и полностью его младшей сестре, заглядывать даже одним глазком ему ещё ни разу не случалось, да и не в восторге от подобного вторжения была бы Элис. Наверное, дело было даже не в том, что девочка запрещала, вовсе нет. Скорее просто необходимости никогда не возникало. У Осаму с сестрой отношения были не то, чтобы натянутыми, скорее просто не очень доверительными. Не было длинных разговоров по ночам, которые могли бы их сблизить. Возможно, дело было в их первой встрече, но проблема заключалась в том, что Дазай не помнил её.       Мори не любил в общем говорить о том, что происходило в прошлом, он считал это бессмысленной тратой времени. Зачем думать о том, что было раньше, если это давно осталось в прошлом. На самом деле, эта позиция была в какой-то мере правильной, не один раз Осаму посчастливилось в этом убедиться. То, что было в прошлом, должно оставаться в прошлом, даже если отпустить и принять это достаточно сложно. Но это ведь и правда так. Если ты умер — то разве же можно что-то с этим сделать? Остаётся только смириться с собственной судьбой и молча принять её, ведь если что-то можно было бы изменить, разве люди не пользовались бы этим чрезмерно часто?       Чужое внимание привлёк длинный пергамент, раскатанный в самом углу комнаты прямо на полу и полностью изувеченный чернильными знаками и незнакомыми иероглифами, каких раньше Дазаю наблюдать нигде не приходилось. Помещение на первый взгляд никак не отличалось от всех остальных комнат в этом домике — оно такое же тёмное, лишено всяческих источников света и даже это небольшое тёмное окошко, что находится прямо напротив двери, закрыто тёмными, тяжёлыми шторами, какие обычно существуют лишь только для того, чтобы яркий свет от фонаря не мешал спать по ночам, но здесь висит денно и нощно, укрывая обителей места вообще от любого попадания солнечных лучей на слишком бледную для обыкновенного, здорового человека кожу.       — Осаму, — чужой голос окликнул неожиданно прямо за спиной, и от этого по спине побежали мурашки. Элис редко называла его по имени, и именно из-за этого юноша сразу понял, что что-то уже успело произойти. Запоздало он пытается обернуться, уже прекрасно понимая, что дни сочтены. Только вот кем? — Меня попросили передать тебе спуститься на веранду, но ты уже спустился... Так что-       — Ага, — он не дал девочке договорить фразу, понимая всё, что нужно без лишних слов. Ему вообще никогда не нравилась эта болтовня не по делу, когда тебе пытаются как можно мягче намекнуть на что-то, что имеет к тебе уж точно не косвенное отношение. Он бережно проводит пальцами по выцветшим от некогда блуждавшего по этому месту света обоям, смахивая с них пыль. А ведь грязи здесь и правда много. И как он не замечал этого раньше?       Дверь на веранду открылась с приятным слуху мягким скрипом, и только он прозвучал, как голоса, что раньше отдавались от туда лишь фантомными звуками, призраками, сразу стихли. Дазай заходит уверенно, с прямой спиной и такой же прямой походкой. В его глазах сейчас читается только лишь полная отстранённость, да безразличие к собственной, некогда такой волновавшей его, судьбе. Солнце катится на закат, времени почти не осталось.       Здесь чисто и светло. Осаму уже чисто на инстинктах попытался запомнить это место, как то самое, последнее, которое он видит перед своей собственной кончиной. Он цеплял взглядом тонкие белые занавески, прозрачную сеть паутины в самом дальнем углу и разбросанные по полу в каком-то случайном порядке книги. Ощущение безысходности давно прошло, осталась лишь только мягкость, да покорность. Нежность застывала на кончиках пальцев, медленно раскатывалась по венам в последний раз, уже уверенная в том, что подарить себя ей некому, да времени не осталось. Лицо — бледнее самой смерти, тонкие пальцы со всей присущей ему некогда осторожностью сжимали одно лишь оставшееся напоминание о собственной жизни, медленно исчезающей за горизонтом, как вечернее солнце.       — Осаму, — мягко улыбнулся Мори, сидящий в каком-то огромной и мягком кресле и медленно листающий увесистую книжку. Поэзия. Хотелось смеяться от всей абсурдности этой ситуации. Одна ошибка. Одна фатальная ошибка привела к тому, что Дазай прямо сейчас стоит напротив человека, давшего ему всё, подарившего ему вторую жизнь, второе дыхание, что проявляется у человека только лишь после смерти в буквальном смысле. Он стоит напротив человека, которому обязан всем, и не может даже просто глупо поднять на него свой взгляд. Он безнадёжно потерялся в пучине холода и безразличия. — Я думал, что ты уже не придёшь. Садись.       — Если они уже пришли, так к чему тянуть? — Горькая усмешка разрезает прекрасное лицо гримасой ненависти и какой-то тупой, ноющей боли. Он всегда ненавидел эти пустые разговоры, особенно, когда так хочется наконец-то покончить с этим всем. И позабыть. Заснуть навеки, попрощаться с этой жизнью, второй жизнью, данной ему, как благословение свыше, попрощаться с ней и закрыть глаза. Закрыть глаза уже навсегда. Заснуть. — Интересно, они убьют меня сразу или до этого замучают его прямо на моих глазах?       — О чём ты? — Деланно удивился мужчина, сделав большой глоток чая из небольшой чашечки, стоящей на твёрдом и плоском подлокотнике кресла. — Я просто хотел выпить с тобой по чашечке чая, не углубляясь во все эти проблемы, пока Элис спряталась. Никто не пришёл.       Мори кивком указал на второе такое же место. Там тоже, на абсолютно таком же подлокотнике стояла точно такая же чашка со всё ещё горячим чаем. Осаму в последний раз оглянулся на приоткрытую дверь и упал в кресло. Они наедине, вдвоём. Элиза уже должна была спрятаться, она обещала укрыться в лесу на ближайшие несколько суток. Мори был готов рисковать ради своих подопечных всем. Ради Дазая вот рискует собственной жизнью. А что станет с Элис после того, как обоих не станет, Огай думал много и долго. Этот домик полностью принадлежит ей одной и почему-то мужчина не смел сомневаться в том, что девочка справится, даже если её приёмному отцу не удастся выйти из этой передряги. А если Глава сжалится над ним и отпустит... Что ж, им крупно повезёт.

//Но есть одно но. Глава не прощает ошибок.//

      — И когда они придут? — Юноша плюхнулся в кресло, уверенно делая глоток чая из своей чашки. Никаких сомнений, кара будет жестока и, конечно, ничего хорошего ждать не приходится. — Нам стоит ждать требовательного стука в дверь, или они сразу её выбьют?       — О, не беспокойся об этом. Он слишком умён для подобных кар, это раньше Ему нравились публичные наказания и устрашения народа, в нынешние времена его боятся и без глупых представлений, — он презрительно усмехнулся, отпивая небольшой глоток чая из кружки.       Тишина была прекрасным собеседником, лучшим, чем кто бы то ни был. Она всегда вслушивалась в чужие слова, послушно соглашаясь и поддакивая в ответ на неразборчивые крики отчаяния и испуганный шёпот в пустоту. Только пустоты не бывает. Нет такого понятия, как пустота, есть лишь недостаток — слишком пустая комната, присмотритесь, на самом деле в ней есть практически всё — есть стены, есть пол и потолок, а значит пустой она не может быть уже по определению. Она может быть тихой, безмолвной, скучной, тёмной или светлой, но никогда — пустой. Ведь если ты сам заходишь в какое-либо пространство, невольно ты эту пустоту заполняешь собой, даже если в ответ она тебя поглощает, превращаясь в зияющую дыру где-то на месте сердца.       Страха Осаму не чувствовал уже давно — в бессмертной жизни страх существует лишь первые несколько месяцев-лет, у всех по-разному. Дело в том, что больше всего люди боятся именно смерти. Как бы они ни пытались опровергать это, говорить о том, что всё это чушь, да и вообще — неправда, факт остаётся фактом. Человечество боится смерти и не может ничего с этим сделать. Какая забавная история получается — если ты боишься смерти и хочешь обрести вечную жизнь, для начала тебе нужно умереть, и лишь потом ты получишь всё остальное. Жизнь — штука само по себе непостижимая, а смерть, хоть её понять намного легче, всё же ещё более непостижима. Так что уж говорить о жизни после смерти?       Чай в ледяных пальцах остывал быстро, и, если обычно это радовало, сейчас лишь напоминало о быстротечности жизни. Дазай прикрыл глаза. Возможно, это последние дни-часы, а может даже минуты, какие жизнь обыкновенно отсчитывает для человека, кропотливо следя за секундами, чтобы ни одной больше или меньше не утекло. Секунда за секундой, минута за минутой, час за часом, день за днём — и из этого состоит вся наша жизнь. Из бесконечных единиц времени, из бесконечного счёта и маленьких крупинок, из которых всё и состоит. Самые маленькие дети знают о том, что всё вокруг (и мы сами тоже) состоит из частиц, таких маленьких, что увидеть их невооружённым взглядом не представляется возможным. Частицы — молекулы; время — секунды. На этом всё и строится. Из минуты вырастает целый год, из-за незначительной ошибки рушится целая жизнь.       — Эй, — Огай гипнотизирует взглядом, прекрасно зная, о чём сейчас думает его "племянник". — Все мы совершаем ошибки, это абсолютно нормально.       — Но не такие, — тихо возразил юноша. — Ошибка это списать не тот пример из учебника, тем не менее, решив его правильно, но это не то, что сделал я. Я списал тот пример, который было нужно и даже заучил все нужные правила, только потом наплевал на них, решив, что мой способ решения, естественно неправильный, будет лучше, и никто не сможет меня наказать за это, ведь я сам до этого додумался.       — Ошибки могут быть разными, — мужчина вздохнул, поставив чашку прямо на пол, в надежде не разбить её, как тысячи раз до этого. — Ошибка не делает тебя хуже или лучше, это всё ещё. Да, они могут быть разными, но за все в итоге ты получаешь по заслугам. Поверь, всё будет хорошо.       В помещении повисла тишина. Они оба знали, что на самом деле это не так. Мори был человеком холодным и рассудительным, он никогда не стал бы психовать, если есть выход, да и когда его нет, чувствовал себя намного спокойнее многих других людей и не только. Осаму был подростком. Да, его опыт насчитывал не один десяток лет, но оболочка не менялась. По обложке, конечно, судить о книге нельзя, но что остаётся? На самом деле, с какой-то стороны это глупость. Не со всех, но с одной — точно. Обложка на многое влияет, на самом-то деле. И не только на первое впечатление. Дазай научился думать и поступать так, как поступил бы на его месте взрослый человек. Вот только юношеский максимализм никуда не делся, и хоть всё и было не совсем так, как могло показаться... Что-то от подростка в нём всё ж таки осталось.       — Да как ты можешь быть таким спокойным?! — Вскипел парень, в сердцах стукая чашку о пол. — На кону стоит не только моя жизнь, но и ваши! Как ты не понимаешь?!       — Подожди и увидишь, — он бархатно смеётся, несмотря на смех оставаясь всё таким же холодным. — Решение есть всегда. Просто оно не так очевидно, как тебе бы хотелось. Решишь загадку и останешься жив, не решишь, и всё пойдёт прахом. Решать тебе.       Он легко поднялся со своего места, быстро исчезая в дверном проходе. В комнате остаётся флёр лёгкой недосказанности и некого шока. Возможно, удивления, а может и просто ужаса. Дазай быстро поднимается в комнату, запирая дверь на ключ и закрывая окна-двери. Если Мори так спокоен, то беспокоиться ему не о чем, но парень почему-то понимал, что если только что с ним разговаривал не его дядя (а подобные мысли в стрессовых ситуациях почему-то очень навязчиво лезли в голову), а кто-то в его обличье, или даже просто подчинённая кому-то оболочка, прятаться смысл есть. Он судорожно распахнул последний ящик, вытаскивая из него целую стопку бумаг, заполненных чьим-то (подождите, неужели это его?!) заковыристым почерком. Думать времени нет. Осаму кидает бумаги на стол, когда слышит тихий, насмешливый голос прямо за дверью:       — Думаешь, запертая дверь нас остановит? Что ж, у тебя есть ровно полтора часа на решение загадки. По истечению бежать смысла уже не будет, — смеётся Некто прямо рядом, как будто бы стоит за спиной Дазая. Юноша судорожно оборачивается, оглядывая комнату в поисках чужого человека (не совсем человека), но никого не находит. В его распоряжении полтора часа.       — Подождите, о какой загадке идёт речь? — Громко спрашивает прямо у пустоты, и пустота отвечает. Бархатным, приятным голосом, кажущимся то ли смутно знакомым, то ли абсолютно чужим.       — Мы оба знаем, о чём идёт речь, просто ты ещё не до конца это осознал. Полтора часа, — напоминает голос и исчезает. Отсутствие его присутствия ощущается так же остро, как и появление незнакомой энергетики в доме.

***

      Холодные руки выдёргивают его из сна, как из кровати утром в понедельник. Он жмурится, нос режет запах дыма, чего-то горелого, сгорающего или уже сгоревшего, а глаза — синие огоньки прямо напротив. Присмотревшись, понимает, это Коё. И он в безопасности. Всё в порядке. Всё хорошо, не нужно паники, дым ему всего лишь показался, нет здесь ничего. Только очертания какие-то размытые, словно некий художник долго и упорно работал над картиной, а потом в приступе безумия провёл рукавом белой рубашки по ещё не засохшей краске, размазав детали, из-за чего предметы потеряли чёткие очертания, а люди, маячившие на фоне, внезапно превратились в тёмные тени, будто бы наблюдающие за тобой везде, куда бы ты ни пошёл.       — Ты потерял сознание, — совсем спокойно сказала девушка, мгновенно отстраняясь от Чуи, как только поняла, что тот очнулся. — Наверное, это воздух. В помещении было ужасно душно и этот дым... А ты долго не был на улице.       Накахара хотел было возразить, ответить, что нет, вообще-то он был на свежем воздухе совсем недавно, но вместо этого он лишь закусил губу, молча соглашаясь. Сколько времени прошло? Какое сейчас число? Он ведь не знает, так чего говорить о том, что и когда было. Да и почему-то казалось, что прошли не какие-то жалкие месяц-два, а долгие годы в заточении, пролетевшие так быстро только из-за того, что он спал, что в сознании дни были ночами, а без него проходили дни-недели-месяцы. Вдохнув полной грудью, юноша закашлялся. Неужели так пахнет свобода? Едва ли. Он встал на ноги, чуть пошатнувшись и сразу дотронулся подушечками пальцев до ствола сосны, стоящей прямо рядом с ним.       — Как ты меня нашла? — Наконец спросил он, оглядываясь по сторонам. Глаза немного попривыкли к темноте, на дворе явно была глубокая ночь. Чуя вгляделся в тёмный силуэт под одним из деревьев и различил в нём смертельно уставшую девушку с яркими, но потемневшими от чего-то, ставшими сальными волосами. Интересно, он тоже так выглядит? — Кто она и как себя чувствует?       — Глупый, я ведь знала, где тебя искать, — она улыбнулась такой тусклой и неестественной улыбкой, фальшивость которой можно было бы различить даже в кромешной тьме. Озаки устала улыбаться, на радость не было сил. — После того дня, больница перестала писать мне хоть что-то, и я... Я забеспокоилась. Очень сильно. Поэтому решила пойти искать тебя.       Накахара тихо выдохнул. После сна голова чуть-чуть болела и как будто бы даже кружилась. Он привык к этому ощущению, но всё равно пытался избавиться от него. Говорят, что воздух в лёгких меняется полностью за два часа, так станет ли ему легче через грёбаных сто двадцать минут? Почему-то уверенности в этом не было. Как и уверенности в завтрашнем дне. Какое-то ощущение подвоха преследовало его постоянно, словно что-то такое ему приснилось, что было ужасно важно, а он просто забыл. Не смог запомнить, или не хотел? Парню казалось, что с ним играют, что на самом деле это всё лишь умелая партия в шахматы, где он лишь пешка, окружённая себе подобными, но почему-то особенная. Или это так только кажется?       — Она заснула. Сначала кричала, но это опасно. Нас ведь могут обнаружить, ты ведь помнишь? Глаза, а тем более уши, есть у всего, даже у деревьев, — Чуя резко отдёрнул пальцы от ствола, поджав губы. Несмотря на то, что он практически всё время находился без сознания, усталость почему-то его не покидала, укрывая одеялом от лишних бед, заставляя разум затуманиваться, скрывая всю нужную информацию от владельца. — Может, тебе тоже отдохнуть? Время неважно. Мы могли бы попытаться пройти через лес к дому, но это опасно, лучше остаться здесь, в тени деревьев. Тут нас сложнее обнаружить, лес огромный, даже если они будут нас искать, они не найдут.       — Да, ты... Ты пожалуй права. Только и сама отдохни, окей? Мне кажется, ты уже несколько ночей не спала, — Чуя слабо улыбнулся и устроился на земле. Несмотря на холод, здесь было в несколько раз лучше, чем в мягкой кровати в больнице. Там стены давили, смыкались вокруг шеи петлёй, а здесь был свежий воздух и едва уловимый аромат сосен.       По спине бегали мурашки, где-то рядом треснула ветка. По ощущениям прошло не больше десяти секунд, но время обманчиво. Накахара свернулся клубочком, зажмурившись, в ужасе от того, что его могут найти и отдать тем, кого он боится больше всего. Через секунду до его плеча дотронулись осторожные пальцы женской руки. Парень приоткрыл глаза, стараясь не шевелиться. Пусть уж лучше она подумает, что он мёртв, чем заберёт и отдаст врагам. Но, кажется, убивать его насильственно никто не собирается. Чуя с трудом приоткрыл глаза, стараясь дышать незаметно, урывками. Глаза в любой момент можно снова закрыть, а вот частое дыхание выдаст его с головой.       — Нам нужно сбежать от неё, — прошептала девушка, панически оглядываясь по сторонам. Накахара смотрел в чужие глаза и всё никак не мог вспомнить. Кто она, и зачем пытается убедить его, что нужно бежать? Его сестры рядом нет, так зачем же ему уходить без неё? Коё наверняка ужасно расстроится.       — Но кто ты? Я не хочу сбегать с тем, чьего имени даже не знаю, — таким же шёпотом ответил юноша, садясь на холодной земле и уже широко распахивая глаза. В них скользило понимание, но такое далёкое, что девушка всё никак не могла понять, как ей вразумить брата.       — Чу, вспомни. Пожалуйста. Ты же знаешь меня с самого рождения, как можешь не помнить? — В очах промелькнуло отчаяние, такое горькое и объёмное, что Накахара безумно захотел поверить. В ней была та отчаянная искренность, которой он привык доверять, не тот холод и отстранённость, какую Чуя несколько минут назад видел в глазах сестры. Той, кто точно была его сестрой. Но можно ли доверять только потому что на какие-то жалкие доли секунд заметил в отдалённо знакомых глазах искорку, которая так же просто может оказаться игрой? Рискнуть? Вся его жизнь риск. А если неправильным решением будет остаться здесь? — Пойдём домой. Здесь не так далеко, как она пыталась тебя убедить. Если я говорю неправду, ты всегда можешь развернуться и вернуться обратно.       — Обещаешь, что не будешь держать насильно? — Тихо спросил юноша, осторожно сжимая протянутую ему ладонь и тихо поднимаясь с сырой земли.       — Обещаю.       Верить обещанием незнакомцев — чревато последствиями, но выбора не остаётся. Накахара сомневается во всём. Возможно ли, что только что он продал свою жизнь в лапы смерти, не выменяв ничего взамен? Вполне. А может ли быть так, что прямо сейчас он спасается от страшной участи? И это тоже возможно. Никогда ведь не знаешь, что это может закончиться, никогда не знаешь, к чему может привести тропинка, петляющая по лесу причудливыми зигзагами. Чуя вдохнул побольше свежего, лесного воздуха полной грудью и в последний раз оглянулся на небольшую опушку, где они остановились. До психиатрической больницы здесь было совсем недалеко, и если тщательно приглядеться за кронами деревьев легко можно было различить очертания полусгоревшего, истлевшего здания. Девушка, назвавшаяся его сестрой даже не обернулась в ту сторону, но Чуя всё равно смог заметить в выражении её лица что-то такое совсем неуловимое, едва заметное — как прозрачные дорожки слёз на утро после плача, как запах озона в воздухе утром, когда все дороги уже высохли, но ты всё равно чувствуешь недавно прошедший дождь. И в этот момент Накахара наконец поверил, что рядом с ним действительно стоит его сестра. Настоящая. Живая. Не марионетка, коей была девушка с точно такой же внешностью, как у Озаки, не безвольная кукла без эмоций, а именно она. Его родная сестра, крепко сжимающая его руку прямо в этот момент, но отчего-то скорбящая по давно ушедшему, потерянному.

***

      Что в его комнате может такого, что поможет решить загадку? Комната пуста, он редко заходил сюда — подобные ему не нуждаются в месте для сна или отдыха, его ничего к этому помещению не привязывало. Только лишь первые годы, но они давно стёрлись из памяти, так зачем ему здесь находиться? Дверь заперта, из окна сбежать попросту невозможно, так что делать? Времени совсем немного — в сравнении с дарованной ему вечностью, эти жалкие полтора часа равносильны секунде, что пролетит так же быстро и мимолётно, как пролетают самолёты в небе — эти огромные железные птицы, изобретённые человеком уже давно, но так часто падающие и разбивающиеся.       Осаму осел прямо на пол, закрыв глаза и пытаясь вспомнить. Он ведь должен помнить всё важное. Хотя постойте, именно важное он и забывает первым. Имеет ли это хоть какую-то роль в его судьбе прямо сейчас? Очевидно, имеет, и не последнюю. Темно, слишком темно. За окном уже наступила ночь. Дазай достал свечу из одного из бесчисленных (так уж ему казалось) ящиков стола и осторожно поднёс к ней горящую спичку. Огонь юноша ненавидел. То ли дело в самой его смерти, то ли это с самого детства, но огонь был вестником чего-то нехорошего, если можно так сказать, то даже отвратительного. Или не был, а стал? Ответить сложно, если не сказать, что и вовсе невозможно.       — И что я должен найти..? — Беззащитно вздохнул парень, осторожно садясь за стол и рассматривая разбросанные по нему бумаги. Здесь многого не было — только старые записи-дневники, да ещё не засохшие письма в будущее, пытающиеся предугадать события. Осаму сжал губы и поднёс одно из писем прямо к свечке. Бумага вспыхнула мгновенно. И кто придумал, что рукописи не горят? Горят. Стоит лишь поднести пламя к пергаменту, как воспоминания сгорают вместе с неровными буквами на листах, которые он так старательно выводил. Элис права, она почему-то всегда права оказывается, о чём бы ни говорила, только понимаешь это всегда в общем-то как-то невовремя, хотя это так очевидно, что можно было догадаться сразу.       Язычки пламени легонько разъедают чернила, письма пеплом оседают на столешницу, а руки чуть подрагивают. Дазай знает, что опасно, что один только огонь может повредить его кожу, один только огонь может затронуть всё его существо. Даже если костёр не ритуальный, даже если нет в пламени и отголоска трав и пряностей, всё равно почему-то жжётся он совсем не как должен. Ни один кинжал никогда не мог ранить его сердца, ни один яд не мог погубить бессмертной души, а какой-то обычный огонь, казалось бы, такой незатейливый, первозданный огонь — он оставляет красные следы на пальцах, успевая подпалить их. Только краснота и тепло сразу превращаются в пепел. Кончики пальцев несильно чернеются, становясь капельку темнее, кожа медленно плавится, но тут же возвращается. Больно. Но больно не так, как это обычно бывает. В огонь летит всё — бумага, конверты, марки, исписанные неумелыми строчками черновики. Всё, за что может зацепиться взгляд. И тут он зацепляется за одну из страниц дневника.       Дазай с маниакальной осторожностью, присущей одним лишь маньякам и убийцам, берёт бумагу в руки, смело разрывая на несколько кусков и с истинным наслаждением прислушиваясь к треску бумаги, горящей в огне. В комнате постепенно становится не столько светлее, сколько жарче. Словно бы запустили адское пламя, но не с целью уничтожить кого-то, а лишь поиграться, показать, что любая, даже бессмертная жизнь может прерваться по щелчку пальцев. Булгаков писал, будто бы главная проблема смерти во внезапности, а Осаму доказал самому себе, что не только во внезапности дело.       Он вдруг смотрит на одну из страниц и мгновенно замирает. Бледные, обожжённые пальцы наконец наткнулись на тот момент, который искали так долго. Наверное, это не было разгадкой, даже больше — это не было ничем для любого, кто посмотрел бы на эту страницу, но для него одно предложение стало всем.

//Этой осенью Мори-сан должен уйти в город, и я наконец останусь в полном одиночестве, о котором не мог перестать думать ни на секунду.//

      Чтобы удостовериться в правильности резкой догадки, промелькнувшей в мыслях, юноша быстро пролистал "дневник" на самое начало, на первую запись, которую когда-то, много лет назад выводил чуть подрагивающим в ноющих пальцах пером по шершавому пергаменту, добытому в одном из тех районов городка, какие все вокруг называют "трущобами". Хотя, Осаму легко мог сказать, что они недооценивают всю прелесть трущоб в полной мере — только там можно на долгое время по-настоящему скрыться от тех, кто тебя ищет, только там можно найти то, чего нет в других местах, только там и нигде больше.       Информация, давно забытые дни и фразы вращались в подсознании, лёгким ветерком вились где-то вокруг, то и дело норовя выскочить из цепких пальцев юноши и вновь растеряться среди бежевых страниц, среди воспоминаний и слегка поплывших от влажности чернил. Отдельные слова, фразы, целые предложения небольшой стайкой неровных символов крутились вокруг, образуя небольшой смерч, готовый стереть всё вокруг, а позже написать всё заново, не вернув ни буквы.       — Я должен был догадаться, — он корит себя, винит за то, что забыл. Одна минута во сне чужого, незнакомого человека оказалась важнее, чем тысячи мыслей и переживаний, вылитых когда-то давно на бумагу и способных прямо сейчас спасти жизнь. Не его, но человека, чьё существование прямо сейчас стояло в приоритете. Только-только умерев, он ведь часто использовал свою способность. Просто так, ради забавы, чтобы попугать тех, кто ему при жизни не нравился. Риск был велик, но, когда жизнь оборвалась в огне, когда все мосты сожжены, разве же это может показаться настоящим риском?

***

      — Как я мог ей поверить, как я мог повестись на такую глупую уловку? — Чуя не первую минуту бормотал проклятия, адресованные в адрес собственной наивности и невнимательности. Обман был раскрыт, иллюзия наконец спала, бояться больше нельзя, сомневаться тоже. Одна секунда промедления могла стоить им не только жизни, но и всего, к чему они шли уже, как казалось, не первый час. — У неё ведь даже глаза были другого цвета, почему, скажи мне, почему я не поверил тебе сразу?       Озаки молчала. Она давно перестала обращать внимание на слова брата — примерно с того момента, как он начал винить во всём произошедшем себя и перестал слушать её просьб быть потише. Ноги немного ныли от сырой земли и огромного количества осыпавшихся с сосен иголок, что каждые несколько секунд (мгновений?) впивались в босые ступни, но от холода чувствительность немного притупилась, от холода по всему телу ползли мурашки, а руки окоченели. Правда, они оба этого не замечали. Если первый час они старались идти как можно тише и медленнее, то позже, когда нервы вконец расшатались, а спокойно идти вперёд, не оглядываясь каждые два шага по сторонам, было невозможно, перешли на бег. Бежать было сложно — и это если говорить мягко. От переутомления, голода и, в конце концов, всё той же температуры, что уже давным-давно опустилась до нуля градусов, а то и ниже, пробежать бегом дольше пяти минут они не смогли, но от этого сердца бились как бешеные, а нервы немного успокоились. А может мозг просто потихоньку отключал разные чувства, перед тем, как сознание полностью угаснет?       — Коё? — Девушка обнаружила себя бессмысленно уставившейся под ноги спусти минуты три после первого окрика Накахары. Осторожность постепенно отступала на второй план, поэтому теперь слова, которые раньше юноша мог произносить только еле-еле различимым шёпотом, звучали намного громче и увереннее, резкостью своего звука разрезая ночную тишину. — Ты в порядке? Что-то ведь случилось там, в больнице.       Девушка не могла заставить себя ответить. Она взяла брата за руку и потащила дальше, продираясь сквозь колючие ветви, ведомая одним лишь образом, глубоко и надолго засевшим в мыслях. Бледная фарфоровая кожа и тишина, прерываемая лишь её дыханием, заставили Озаки резко распахнуть глаза и ускорить шаг. Ей казалось, будто в мыслях перед ней лежит не темноволосая девочка, которую она когда-то полюбила, а она сама распласталась на кровати, со стеклянными глазами уставившись в неестественно белый потолок палаты. Что могло бы случиться, если бы она приняла предложение? Чем это всё могло бы закончиться, согласись она забыть? Если бы она трусливо сбежала с той, кого, как ей казалось, любит больше жизни? Коё перевела взгляд на младшего брата, внезапно затихшего рядом с ней и не произнёсшего больше ни единого слова. Возможно, он был бы мёртв. Или прямо сейчас замерзал бы на ледяной земле под кронами колючих силуэтов деревьев на фоне ночного неба. Она помотала головой из стороны в сторону, постаравшись отогнать назойливые образы, но те никак не хотели покидать её воображения.       — Коё? — В который раз повторил Чуя, уже всерьёз беспокоившийся о состоянии сестры. — Не расскажешь?       — Я чуть не потеряла тебя, — тихо выдохнула девушка, наконец признавшись самой себе в том, насколько малодушно она могла бы себя повести, если бы согласилась на сделку. Сбежать — это ведь не выход, верно? — Чуя, я... Я ведь и правда поверила в то, что всё то, что происходило вокруг тебя всё это время лишь плод твоего воображения. Как я могла быть так слепа..?       Она внезапно остановилась, подняв глаза к небу. Звёзды, холодно освещающие тёмное небо, горели неожиданно ярко для поздней осени. В отличии от больших городов, где красоты ночного неба и вовсе нельзя разглядеть за огромными облаками выхлопного газа, здесь можно было заметить даже самую маленькую звёздочку, какую обычно затмевает своим светом (не правда ли иронично?) другая, более яркая, более живая. Озаки снова подумала о том, что происходило в этом городке, с момента приезда сюда её младшего брата. Всё ведь и правда медленно менялось, и те слова, которые Накахара совсем недавно ей говорил, которые казались ей столь смешными и странными, все эти слова внезапно оказались правдой.       Ей всегда хотелось верить, что с Чуей всё в порядке, она постоянно думала о том, что, наверное, просто не понимает, что это она не может ему помочь, потому что у неё другая специальность, и она абсолютно бессильна, бесполезна. Осознание того, что она могла помочь, она могла сделать так, чтобы ему стало намного легче, осознание этого пришло так неожиданно и внезапно, что Коё сделала несколько шагов вперёд, пытаясь отогнать навязчивые мысли о том, как привлекательна вдруг оказалась перспектива остаться в тёмном лесу ночью совсем одной и к чёрту замёрзнуть. Единственным, что остановило её, был сам Чуя, ведущий её за руку вперёд. Она должна убедиться, что он в безопасности, она должна проследить за ним. Иначе, жертва будет напрасна, не так ли?       Чтобы уберечь своего брата от всего того, что сейчас происходит, она ведь... Она могла просто быть рядом. Показывать свою поддержку, разговаривать с ним, не убегать и не оставлять его одного. Возможно, если бы она хоть раз увидела Дазая вживую, если бы хоть раз заметила тень, промелькнувшую на заднем дворе, возможно, тогда ничего этого бы и не произошло. От неё требовалась такая малость, а она даже этого не смогла ему предоставить. Нет, старшая сестра из неё, конечно, никудышная. Девушка немного ускорила шаг, сосредоточившись на собственных ощущениях — на том, как ледяной, но слабый ветер колит щёки, на том, как ветви царапают открытые участки тела, оставляя маленькие царапинки, боль от которых через несколько секунд сменяется другой — острых ветвей и игл в лесу немало. Но как бы Коё ни старалась, противный писклявый голосок где-то внутри насмешливо повторял одно и то же предложение.

//Ты должна была быть рядом.//

***

      Несмотря на позднюю ночь, в небольшом доме горел свет. Это место не погружалось в кромешную темноту ночи уже очень и очень давно. Артюр смотрел на часы и медленно отсчитывал секунды, минуты, часы. Только так он мог хотя бы немного успокоить разболтавшиеся нервы, только так мог придать себе хотя бы немного умиротворённый вид. Несколько часов назад здесь была полиция. Прошло уже десять часов, тридцать восемь минут и всего пятнадцать секунд с того момента, как Рембо контактировал с другими людьми. Он винил себя. "Безусловно, — размышлял он. — Всё это лишь моя вина, и моя ответственность. Я должен был помешать. Я должен был остановить их. Я должен был быть рядом, когда он в этом нуждался."       Мужчина сделал небольшой глоток из полной чашки чая, давно остывшего и приобретшего горьковато-терпкий вкус. Он сидел здесь уже второй час к ряду, не смея выйти из дома или заехать на работу. Его коллеги, уже в деталях посвящённые в происходящее, даже не думали звонить или писать ему, другие знакомые были того же мнения. Никто из них не мог даже наполовину прочувствовать ту боль, какую ощущал Артюр. Никто не знал, каково это — потерять жену, а потом, когда всё уже, кажется, начало налаживаться, и обоих детей. В один день он лишился всего, что у него осталось, в один день всё, чем он дорожил внезапно испарилось, как будто никогда и не существовало.

      //Внезапно раздался слабый стук в дверь.//

      Рембо неохотно поднялся со своего места, не до конца ещё осознавая, что происходит, — несколько бессонных ночей дали о себе знать, — и медленно поплёлся к двери. Даже не взглянув в глазок, полностью увлёкшись собственными мыслями и страхами, мужчина сам не понял, как оказался перед незнакомым человеком в чёрном плаще, скрывающим не только его лицо, но и всё тело, размывая силуэт и не давая даже на намёка на то, какой фигурой обладает незнакомец.       — Извините, не могли бы вы впустить меня? — Вежливо, хоть и немного скованно спросил некто, осторожно заглядывая за хозяина дома, как бы пытаясь рассмотреть то, что находится внутри здания. Или он кого-то искал?       — А вы, собственно, кто? — Очнулся мужчина, наконец пытаясь прийти в себя и вспомнить хотя бы сколько сейчас времени. Если его мысли ещё не совсем спутались, на дворе стояла глубокая ночь, следовательно, обычный человек столь внезапно появиться на пороге его дома попросту не мог.       — Я работаю в полиции, и мне нужны ваши показания, — терпеливо пояснил незнакомец, прячась в тени и стараясь скрыться от излишне яркого света светодиодных лампочек в прихожей. Почему-то при свете дня они не казались столь раздражающими.       — Покажите ваш значок, — уверенно попросил (скорее потребовал) Артюр, внимательно и настороженно разглядывая человека под капюшоном. Сказать наверняка, кто это, он бы не смог. Голос явно принадлежал женщине, хоть и был немного грубоват, а вот о росте или телосложении незнакомки мужчина ничего сказать не мог.       — Давайте мы сначала зайдём в дом, на улице начинает становиться холодно, — пожаловалась она, хотя Рембо явно расслышал нотки неудовольствия и какого-то слишком явного нетерпения в чужом голосе. Артюр насторожился ещё больше, нахмурившись, что женщина мгновенно заметила, тяжело вздохнув. — Простите меня, дорога до сюда была непростой, и мне бы очень хотелось скорее уйти к себе в номер.       — Дача показаний не может подождать до завтрашнего утра? Вы как раз сможете отдохнуть после тяжёлой дороги, ну а я немного подготовлюсь, — вежливо улыбнулся он, продолжая стоять на пороге и не пропуская незнакомку внутрь. Она почему-то показалась ему более чем подозрительной.       — Прошу вас, уже завтра в отделении ждут моего доклада, поэтому очень хотелось бы завершить это всё сегодня, — в её словах продолжало проскальзывать явное нетерпение, но женщина всё же старалась быть хоть немного приветливой. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим, к тому же у меня есть некоторая информация насчёт ваших детей.       Рембо застыл. Он был готов захлопнуть дверь перед носом у наглой женщины, просящейся зайти к нему в дом, хоть манеры и не позволили ему сделать это мгновенно. Но слова о том, что она знает что-то о Чуе и Коё... Артюр был человеком подозрительным и, конечно же, очень осторожным — ему нужно было быть таким, как и всем жителям этого спокойного на первый взгляд городка, ведь наличие убийцы где-то совсем рядом, — возможно даже среди них, — подразумевало подобную осторожность как само собой разумеющееся. Но в первую очередь Артюр Рембо всё же был отцом, потерявшим своих детей и готовым пойти на всё, лишь бы вернуть их.       — И что же такого может быть известно Вам, о чём полиция, то есть Вы, предпочла не рассказывать мне, их отцу? — Саркастично спросил мужчина, приподняв одну бровь.       — Полиция многое скрывает и много кого покрывает, — ему показалось, что женщина, скрывавшаяся за слишком большим и тёмным капюшоном в этот момент чему-то улыбнулась. — К тому же, практически любой может откупиться даже от нескольких пожизненных в тюрьме за чисто символическую сумму денег. Кому, если не Вам, знать об этом?       — Так с чего бы Вам рассказывать мне об этом, если, как Вы выразились "чисто символическая сумма денег" уже была выплачена? — Артюр мыслил необычайно трезво для человека, потерявшего детей и не спавшего несколько ночей.       — Что ж, прямо сейчас я готова поделиться любой, повторюсь, любой, известной мне информацией за простой глоток чая и быстрое завершение рабочего дня, — теперь то, что она улыбалась уже никоим образом не могло скрыться от человеческого слуха.       Какая-то часть Рембо всё ещё отказывалась верить, ему хотелось захлопнуть дверь прямо перед её носом, но что-то останавливало. Может, надежда. Впускать незнакомого тебе человека, что даже не назвал своего имени и не показал полицейский значок чревато последствиями, но что, если она знает что-то такое, что может позволить спасти Чую и Коё из лап отвратительного убийцы? Или просто... Просто господи, найти их тела? Артюр до последнего не хотел верить в то, что скорее всего его дети уже мертвы и закопаны так глубоко в землю, что найти их просто невозможно, но в первую очередь он был отцом. И ему хотелось верить в то, что они живы, поэтому для него они были в целости и сохранности, просто находились очень далеко и без средств связи. Он отошёл, давая незнакомой женщина негласное разрешение пройти в дом, что та с удовольствием сделала, хоть и немного поспешно, чем опять очень сильно смутила мужчину.       — Хотите чаю? — Вежливо поинтересовался он, надеясь, что женщина откажется и всё это закончится как можно быстрее.       — Буду очень признательна, — согласилась она, так и не сняв капюшона и пропуская мужчину вперёд себя на кухню, как бы заинтересованно оглядываясь по сторонам, хотя Артюр, почувствовав её взгляд на себе, подумал, что тот был слишком уж кровожадным для простого человека, волей случая попавшего в гости. Как только Рембо отвернулся, чтобы включить плиту под практически заполненным до краёв чайником, чужие пальцы дотронулись до его шеи. Мужчина обмяк и в одно мгновение оказался на холодном кафельном полу. Женщина одним лёгким движением скинула с себя капюшон и тихо прошептала что-то, понятное лишь ей одной. Несмотря на то, что сама она была здесь, стояла прямо на полу босыми ногами и ощущала его холод каждой клеточкой своего тела, её мысли сейчас были очень и очень далеко от этого места.

***

      Свеча отбрасывала на стол причудливые тени, медленно догорая в темноте комнаты. Любой, даже самый незаметный поток воздуха, на который человек не обратил бы внимания, заставлял её колебаться из стороны в сторону в каком-то незатейливой танце, не имеющим ни логики, ни хоть какого-то смысла — вся его суть заключалась в движениях. Хаотичных, мгновенных, ярких всполохах огонька, только они и могли придать ему некую оригинальность, схожесть с чем-то и правда существующим, настоящим.       Осаму, впрочем, не обращал на пляски своего взгляда, полностью потонув в мыслях и словах, фразах и предложениях — смазанных, подпалённых, иногда забрызганных чернилами и распластавшийся по пергаменту чёрными пятнами-кляксами. Его здесь будто бы и не было, сейчас он целиком и полностью находился в прошлом — что когда-то значило для него так мало, что он решил пожертвовать им. Воспоминания, служившие ценой способности, всегда были лишь балластом, тянувшим его ко дну, заставляющим размышлять о случившемся и с каждой секундой всё больше и больше погружаться в этот порочный омут самокопания и вины всё глубже и глубже.       — Я должен был догадаться, — в который раз прошептал юноша, внезапно ощущая почти что животный ужас за происходящее вокруг с его жизнью. — Это было слишком очевидно, почему?       — Потому что ты сам не хотел этого видеть, — услужливо подсказал смутно знакомый голос, как будто бы насмехаясь над ним. Голос, а точнее человек, скрывающийся за ним, знал всё и, конечно, понимал, в какой ситуации оказался Осаму. — Ты ведь знал, догадывался, но не хотел. В этом и заключается вся суть произошедшего, понимаешь? Ты мог просто подумать о том, что будет дальше, а вместо этого отложил на "потом". Оно быстро наступило, не правда ли, это самое "потом", правда ведь?       — Скажи, я мог этого избежать? — Шёпотом спросил юноша, желая и одновременно страшась ответа. Одна слово из двух букв заставит его расплакаться, как впрочем и другое, из трёх — противоположного значения. — Если бы не запустил. Мог ли я избежать этого, если бы подумал о происходящем вовремя?       — Нет, — не задумываясь ответил голос. — Ты бы не избежал этого, потому что так было суждено. Знаешь, тебе следовало задуматься о том, что произойдёт, когда ты только услышал о его прибытии в город. Если бы ты не полез на рожон, не поддался бы своим чувствам... Хотя, о чём я говорю. Ты не смог бы сдержать порыв, я ведь знаю это.       Голос постепенно утих, и Дазай вновь остался в полном одиночестве у себя в комнате. Кажется, его время почти истекло. Он знал правду, и от этого становилось ещё хуже. Зная Главу, это вполне могло стать его очередной садистской наклонностью — смотреть на человека, который знает, но уже не может никак предотвратить или помешать. Может, был смысл сбежать? До истечения срока оставалось меньше пяти минут, поэтому нет. Оставалось лишь ждать, медленно и мучительно вглядываясь в постепенно укрепляющуюся темноту, поглощающую пространство вокруг так стремительно и легко. Свеча в последний раз мигнула и потухла, догорая. Время прошло. Оставалось только водить пальцами по пергаменту, закрыв глаза и пытаясь прочувствовать то, чем была пропитана эта бумага насквозь. Прочувствовать жизнь, пока та ещё не исчезла, не вытекла сквозь пальцы сыпучим песком.

***

      С каждым шагом дышать становилось всё сложнее и сложнее. Холодный воздух резал лёгкие покруче всякого лезвия, даже самого тонкого, проникая в каждую клеточку, разрывая каждое сухожилие и сосуд, не оставляя ни единого шанса на жизнь. Время текло столь мучительно долго, что минуты казались часами, а секунды — сутками. Нещадно хотелось пить и в некоторые моменты казалось, что совсем рядом течёт река или, на крайний случай, небольшой ручеёк, к которому можно было бы подойти, чтобы утолить жажду, но они не сбивались с пути.       Впрочем, вскоре тропинка и сама вывела их к источнику. Вода журчала, сталкиваясь с камнями и рассыпаясь каплями, в свете звёзд похожих на небольшие алмазы, крашенные топазики, блестящие и сверкающие, манящие тем, сколь доступными они казались и отталкивающие тем, сколь многое стояло на пути к тому, чтобы просто до них дотронуться. Чуя то и дело порывался сойти с тропинки, подойти к целительной влаге и окунуться в ледяную воду, забыв о предосторожности и возможности заболеть в любой момент, но чужие пальцы держали его за кисть цепко, не давая отойти ни на шаг, не давая сбиться с пути и потеряться.       Накахара вспомнил, как давно-давно он шёл по такой же тропинке (может, по этой же), и радовался тому, что скоро попадёт домой. Сейчас от былой радости не осталось и следа. Было лишь предвкушение, но не то — сладостное, манящее, а совсем не похожее на него. Скорее сравнимое с отчаянием и отрицанием. Ничто из произошедшего не могло бы случиться с обычным человеком, не правда ли? Это ведь так... глупо, что ли. Не может подобное существовать. Только вот каждый раз, как Чуя был готов поверить в то, что это лишь сон, он ощущал то, как оголённую кожу царапают потоки воздуха, схожие с сотнями, а может и тысячами острых игл, врезающихся и остающихся прямо там, под кожей, из-за чего каждое последующее движение не приносило ничего, кроме зудящего именно там — под кожей, — дискомфорта.       — Мне кажется, мы почти пришли, — охрипшим от долгого пребывания на холоде голосом тихо сообщила Коё, ускоряя шаг. Они шли не менее нескольких часов, то срываясь на бег, то вновь замедляясь, словно бы боясь, что кто-то может услышать их сбившееся дыхание, заманить в свои сети и вновь заковать в кандалы, чью железную хватку они смогли ослабить только сейчас. Оба чувствовали, что освободиться навсегда им не даст, как минимум, память, как максимум — незаметные невооружённым взглядом шрамы, оставшиеся не на теле, а скорее на органах. На лёгких, под расцарапанной кожей, на сердце. На сердце, продолжающим биться просто так. Глупое сердце, не бейся. Накахара приложил свободную руку в груди, попытавшись вдохнуть ночной воздух осеннего леса, но закашлялся, почувствовав, как удары в груди становятся то слабее, то громче... Но не стихают. В этот момент он вдруг осознал одну важную для себя вещь — сколько бы человек ни пытался убедить самого себя в том, что биение сердца отвлекает, что жизнь смысла не имеет, а всё равно будет цепляться за неё, пытаться продлить хотя бы на ничтожную долю секунды, только чтобы в какой-то момент вот так приложить пальцы к груди и вспомнить о том, что сердце-то бьётся, что жизнь дана не для того, чтобы каждую её секунду проживать в бесконечной страхе смерти, в то время как сама смерть не ждёт тебя в свои объятия — у неё и без того работы не мало. И в этот момент Чуя понял, что, что бы ни произошло, он хочет жить дальше.       — Мне кажется, я вижу свет, — юноша потянул сестру за руку. Они давно отошли от ручья, они давно шагали по лесу, что сейчас вдруг стал приветлив, расступался перед ними как перед своими старыми знакомыми и всячески подсказывал верное направление. И, хоть они всё ещё были в том же самом лесу, здесь он стал милым другом, никак не тем колючим кошмаром, каким он казался им ранее. — Да, это точно свет, мы почти пришли!       — Тише-тише, не кричи, — прошептала девушка, раздвигая подрагивающими пальцами колючие ветви очередной ели, своими ветвями враждебно загородившей им тропинку. На глаза начали наворачиваться слёзы, и, если честно, Коё уже и сама не знала от чего это — от счастья или от очередного потока холодного воздуха, пронзившего её всю насквозь.       И правда, стоило сделать ещё несколько шагов, как они оказались на заднем дворе чьего-то дома. Все окна в нём горели. Присмотревшись, Накахара понял, что это их дом, что они пришли, и всё наконец закончилось. Нет, определённо не закончилось, но... очередная глава его истории подошла к концу, не так ли? Чуя упал на колени, но сразу поднялся на ноги. Нужно дойти. То, что они на заднем дворе вовсе не означает, что опасности больше нет — напротив, возможно, её даже больше, чем они могут себе представить.       Подбежав к двери, юноша замер в неуверенности. Он осторожно дотронулся кончиками пальцев до прекрасных цветов, украшавших вход на кухню. Они немного завяли и сжались от холода, явно не подходящего этим цветам. С первого взгляда могло показаться, что это сирень — тот же фиолетовый (читать: сиреневый, если не обращать внимания на глупую тавтологию) оттенок, те же грозди, строением своим немного напоминающие свежую виноградную лозу, и, в конце концов, та же притягательная красота. Только вот красота эта не могла быть признана, ведь она обманчива. Внешность — лишь оболочку, никто не знает, что скрывается за ней. До определённого момента. Коё подошла к двери, молча сорвав с ручки цветок и откинув его куда-то на землю.       — Это глицинии. Чёрт знает, что это значит, но, видимо, для нас ничего хорошего, — её взгляд в секунду как будто стал жёстче, вся усталость пропала, уступив место ярости и искреннему неудовольствию. Озаки довольно резко распахнула дверь, намеренно оставленную кем-то доброжелательно приоткрытой, как будто бы их уже ожидали здесь, впрочем, возможно, так оно и было.       Кухня оказалась пуста, только лишь свет и ещё тёплый чайник выдавали присутствие в доме человека, которого, впрочем, в помещении не было. Ничего необычного заметить было нельзя, всё стояло на своих местах, в раковине стояла грязная кружка, на её краях отпечатался неприятный коричневатый налёт — видимо, внутри очень долгое время простоял чай, который позже попросту вылили. Только было в этом всём что-то непривычное, как будто бы присутствие чужого человека. Просто так почувствовать его было нельзя, да и на первый взгляд ничего странного не происходило. И только на обеденном столе лежала, придавленная небольшим камешком, словно бы только что подобранным с дороги, засохшая веточка горькой полыни.