Где розы – там и терни

      Перенимать чужую внешность давно уже стало привычным делом для Камило из семейства Мадригаль. Еще с младых ногтей ему нравилось подражать другим, примерять на себя иную личину, иногда даже передразнивать и перекривлять кого-то. Не было ничего удивительного в том, какая именно магическая способность ему досталась после того, как он коснулся ручки на мерцающей золотом двери. К слову, умение перевоплощаться было крайне полезным не только когда жителям Энканто требовались дополнительные рабочие руки или чтобы повеселить народ. Присутствовать там, где его и в помине быть не должно; вовремя появиться из ниоткуда и подслушать чужие грязные и не особо секреты, наивно нашептанные ему на ухо; или из-за банальной скуки разыграть кого-то. Он не делал это ради шантажа или каких-либо интриг, совсем нет. Камило просто был любопытным юношей, которому нравилось быть в курсе всего происходящего вокруг. Так он развлекался, и оттого на смуглом лице шейпшифтера всегда была хитрая лисья улыбка вместе с таким же хитрым прищуром глаз. Но с недавнего времени у его дара появился еще один способ применения.

***

      Дверь в спальню Камило была надежно заперта изнутри, это он уже проверил не один раз. Подстать владельцу комната видоизменялась во всех трех плоскостях в любую сторону, и ее наполнение преображалось одним лишь усилием его воли, но сейчас она была больше похожа на самую обыкновенную спальню, как у той же Мирабель: нелишенная всего необходимого, но ничем не примечательная, разве только деревянные дверцы на окне были плотно захлопнуты и избавлены от ручек, чтобы наверняка не открылись случайно.       Глаза юноши последний раз нервно покосились в сторону двери, и вернулись к зеркалу во весь его рост с резной оправой. Пламя от одинокой свечи на столе разрезало мрак комнаты и игралось тенями на его ярко-желтом пончо, но даже этого слабого света хватало, чтобы в отражении отчетливо разглядеть себя, пускай и в приглушенных тонах – излишняя четкость сейчас была не так важна. Глубокий вздох, и веки Камило сомкнулись, а когда он открыл глаза, в зеркале уже был совершенно иной силуэт. Будто запертый за стеклом, на него с интересом смотрел мужчина средних лет в зеленой накидке. Смоляные мелкие кудри спадали на осунувшееся бледное, будто выцветшее, лицо с тяжелыми темными полумесяцами под ольховыми глазами. Любой другой сказал бы, что именно так выглядит потрепанный жизнью человек; но не Камило. Выученные досконально наизусть острые черты каждый раз вызывали не сомнительную жалость или брезгливую неприязнь, а волнительный трепет, пробегающий по телу табуном мурашек, а вместе с этим и странное желание подолгу смотреть и, куда более неправильное, касаться. И речь не о семейных объятиях или дружественному похлопыванию по плечу, а о вещах куда более неэтичных с точки зрения моральных устоев его семьи, да и Энканто в целом.       Еще с самого детства у него была особенная привязанность к дяде, которую никто в семье не признавал на полном серьезе. А со временем, когда Бруно стало не просто именем, но синонимом к неприятностям и различного рода невзгодам, Камило, улыбчивый ребенок с большой душой, оставался чуть ли не единственным в семье, кто не боялся заговорить с предсказателем несмотря на все родительские предупреждения и запреты. Проводить часы за разговорами в помещении, полном утекающего сквозь пальцы песка, казалось намного более интересным, чем все возможные занятия на свете, и полностью стоило того, чтобы потом еще неделю вытряхивать крупицы песка из волос. Как кто-то вообще мог обвинять и считать его дядю злонамеренным, когда он просто озвучивал то, что уже задолго до него было соткано на полотне судьбы? На этот вопрос Бруно только неловко пожимал плечами и ласково трепал мальчика по голове, неуклюже меняя тему.       А потом он пропал. Исчез бесследно в одночасье, оставив только башню напоминанием о своем существовании, да и только. Семья только вздохнула с облегчением, когда узнала о пропаже, по их мнению, непутевого родственника. Камило же тогда бежал по, казалось, бесконечному подъему не жалея сил и ног, чтобы собственными глазами убедиться, что это неправда, что стоит открыть массивную круглую дверь, и его обязательно встретит добрый прищур ольховых глаз и худая ладонь снова потеряется где-то в его кудряшках, но в безжизненной темной комнате был только шелестящий под ногами песок. На протяжении нескольких лет он впитывал каждую крупицу информации, которая могла привести его к разгадке причин такого молниеносного исчезновения, но все было тщетно. Иногда казалось, что в ночной тиши он слышит дядин голос, что ласково звал по имени, но иначе чем сонным наваждением это объяснить было невозможно. Сестра, которая все это время делилась своими переживаниями о том, что слышит звериный писк и знакомые шаги где-то между стен дома, не ведая того, успокаивала самые неприятные и горькие мысли, но с каждым днем горящая надежда Камило иссякала, оставив в конце концов после себя одно пепелище.       Сейчас дом семейства Мадригаль был заново отстроен своими руками и с помощью жителей Энканто, а усилиями Мирабель в Каситу снова вдохнулась жизнь. Но даже с возращением дяди обратно к семейному очагу, Камило не почувствовал облегчения до конца. Смутные очертания причин этого стали вырисовываться позже. Юноша продолжал натянуто улыбаться, глядя на то, как треплют не его волосы, как нахваливают не его заслуги и достижения, как уделяют внимание не ему. Все это поднимало волну свирепого раздражения, в которой он захлебывался уже оставаясь с собой наедине. Как можно было одинаково относиться к племяннику, который ни разу от него не отвернулся, и ко всем остальным, что только и делали, что плевались ядом и поминали отнюдь не добрыми словами? Притворная улыбка не сходила с лица и когда понял, что его начали намеренно избегать. Бруно бесспорно стал чудаковатым и даже еще более неловким за годы собственного отчуждения и изоляции от общества, но этот никак не объясняло его избегающего взгляда, который Камило так усиленно пытался поймать из раза в раз – на остальных членов семьи же он смотрел открыто. Злость на такую несправедливость пульсировала в венах и застилала собой разум, а когда она выкипала, оставляла после себя леденящую душу тоску, для разрушения которой требовалось всего немного желаемого тепла. Тепла, которого он не мог добиться уже пару месяцев с возращения Бруно.       Может дело было в неприступности или в глуповатом выражении бледного лица с неловко бегающими по окружению в поисках причины улизнуть глазами. Могли быть виноваты и неуклюжие шутки невпопад, излишняя самоирония некстати и ямочки на худых щеках во время зажатой улыбки. А может причина запуталась где-то в угольных кудрях, спряталась под сморщенным перед чихом носу с горбинкой или купалась в дядином любимом зеленом чае без сахара с утра пораньше. Что именно посадило семя влюбленности в юное сердце и помогло ему взрастить свой первый росток, было не так важно. Принять разрастающиеся чувства оказалось не так сложно, несмотря на всю их неправильности и порочность – они хотя бы объясняли всю ту гамму и палитру эмоций, что Камило приходилось испытывать ежедневно. Куда тяжелее давалась борьба с самим собой: голос разума, трезвый и неподкупный, твердил, что ему не избежать позора и изгнания, если хотя бы одна живая душа узнает о том, кто именно поселился в мыслях; само сердце же теперь пуще прежнего ускоряло свои метания по грудной клетке, стоило глазам хотя бы мельком зацепиться за объект чувств, и болезненно сжималось, когда на искреннее желание мягко коснуться молочной кожи получало в ответ ровным счетом ничего.       Камило нашел лазейку и не брезговал ею пользоваться. Именно по этой причине он стоял перед зеркалом в облике Бруно, с жадностью впитывая каждый миллиметр растянутых в улыбке губ, обветренных и слегка потрескавшихся. Фантазии ничего не мешало стереть ненужный ореол рамки зеркала, позволить сделать вид, что дядя действительно так тепло улыбается именно ему, одному ему и никому больше. Обманутое сердце будет жалобно скулить в очередной раз, но это будет позже. Сейчас пальцы нежно касались худого лица с колючей щетиной, пропускали пряди черных, как ночь, волос между собой, накручивали локон на себя.       – Камило, – на грани слышимости позвал он себя чужим голосом; громче никак нельзя, пока Долорес ходит где-то по дому.       Но и этого достаточно, чтобы первая волна приятных мурашек прошлась по телу. Шершавые подушечки спустились вниз по шее, и глаза сами собой прикрылись, когда он аккуратно очертил смиренно застывший кадык. В нетерпении зеленое пончо полетело на пол, и спустя считанные секунды к нему присоединилась кофейного цвета рубашка, и за ненадобностью, недолго мерцая и искрясь, они растворились в пространстве небольшой спальни, будто их никогда и не существовало вовсе. Румянец привычно приятно пек щеки, когда Камило снова приоткрыл веки, чтобы заглянуть в зеркало и полюбоваться тем, что в реальной жизни ему останется недоступным всегда. Из-за тонких длинных пальцев и вещей, висящих на Бруно как на вешалке, многие ошибочно его считали совсем тощим и хрупким. И юноше хочется наивно верить, что он один единственный, кто видел, пускай и нечестным путем, что именно скрывается под мешковатой одеждой. Конечно, горой мускулов похвастаться дядя не мог, но торс был подтянут и имел приятный рельеф там, где нужно. Пресс отзывчиво сокращался на дразнящие прикосновения и снова дыхание перехватывало, не то от ощущений, не то от отражения в зеркале. Прохладные ладони еще какое-то время блуждали по разгоряченному телу, поглаживали и сжимали до боли мягкую кожу под собой, прежде чем без зазрения совести Камило спустил их ниже.