Драбблы

      "Ты войдешь в Нил", говорят ему, "и пойдешь к истокам". Сету все равно, в общем-то: в Нил, так в Нил.       Не дышать не сложно, дышать труднее было - сложно топать против течения самого времени: из-под пяток ил взвивается темными облаками, водоросли путают... потом остается один лишь песок, потом каменная кожа отца. Однажды исчезают воды Нила и он плывет сквозь туман, пока не остаются лишь бесконечные, бездвижные воды Нун. А однажды не остается и их и пустота пожирает Сета, родив птицу.        Птица снесет яйцо, яйцо разольется водами Нун, из вод соберется Ра. И породит любовь, и радость, и влагу, и воздух, и творение, и равновесие. И вечное равновесие коснется птицы и она обретет его (и однажды назовут творения Хнума птицу Тотом, богом мудрости, письма и времени).       И породят влага и воздух небо и землю и породят в свою очередь они жизнь и магию, и мир, и разрушение. И станет править жизнь и магия и тучны будут земли их, и будет неистовствовать разрушение на границах их и мир будет в землях их, и назовут землю эту Египтом. И породят жизнь и магия солнце, что властвует над землей. И войдет разрушение в земли тучные и разрушит жизнь и солнце победит его, ведь где солнце, там и жизнь, а жизнь всегда побеждает. И увидит Тот ка разрушения, прячущееся в песке и возьмет себе. Ведь время разрушает даже самые прочные вещи.

***

      Маленький мальчик смотрит в глаза чужие. Холодом обжигает, морозит. Противно так. Глаза видят мальчишку безродного, марионетку, птенца. Даже не противника, так, пешку. Противником фараон видит Исиду, сестру единоутробную. На нее смотрит яростно, как на равную. А Гор... Гор - маленький, что смотреть на него, птенчик, как есть. Пусть и бабка одарила его вниманием, каким никогда фараона нынешнего не одаривала, пусть и ловок и умен - будто бы для фараона достойный - только тысячилетний старик, так и хам этот - среди богов из младших будет. Мать зовет мразью жестокой и права во всем, и жестоки деяния его без меры и взляд стылый, страшный. Какая-то искра появилась лишь отца завидев, да и то - не такая. И как же они с сестрой похожи... Гор до сих пор и не догадывался, насколько. Один тон, одни движения, одна мимика. Словно располовинили бога на двух, да назвали сестрой и братом. Лед синий, лед красный, а как ни посмотри - лед. У одной губы кармином подведены у другого обветренные, да волосы из-под платка выбиваются черные да красные, вот и вся разница: полюби одного, полюбишь и другого, возненавидь одного и другого притянешь, больно уж похожи. Гор понимает и дивится, как другие не поняли, в какую ловушку себя загнали все четверо: как тут разберешь, кого любить, кого ненавидеть, если похожи до ужаса, что браться, что сестры.       Мальчик... надо же! - фараон фыркает, - старикам должно уступать место молодым и уходить на покой. И у трона - мать, а не дядя, она не предаст и в разнос не пойдет - свирепость ее женская, а женщины слабы перед потомством.       Фараон испытывает злую радость, когда узурпатор, лишивший его отца наконец-то падает и триумф Гора никто не осмелится назвать незаслуженным. Когда он сносит голову матери, дикие глаза наконец-то - впервые - смотрят на него. С шоком и отчаянной яростью. Хотя за что? Он лишь соединил супружескую пару. Женщины ветренны, чего стоит Анубис? Чего стоят Осирис и Сет? Новые войны Гору не нужны.       ...И совсем на кровь не похожи, думает Гор, наблюдая, как рыжие пряди плавают в подсыхающей луже. Но - до чего же похож... Глядя на величественно застывшую у трона мать, ему мнится иногда, что фигура рядом массивнее, а голос, шепчущий наставления грубее. Только взгляд - тот же. Иногда он думает, не спутали ли головы, оживляя царицу и не фараонова ли голова венчает изящную шею. Глупости, конечно. Мать все еще смеет оплакивать обоих своих братьев, тихо, но вездесущий ветер знает.       Гор поверить не может, что все - все время дяди было двое, один носился с бурями по пустыне, другой же топал против течения Нила по песчаному дну. Говорят, должен дойти до начала времен и породить Тота. Говорят, Тот забрал бродящее в пустыне ка себе. Говорят, ша исчезли, давно их никто в пустыне не видел.