Блуждающие звёзды

Кэйе исполняется семнадцать — и в полночь он проклинает своё рождение. Он просыпается среди ночи от собственного крика, хватается за горло, пытаясь сбросить невидимые оковы, и, кажется, будит весь дом. Сердце отчаянно бьётся, готовясь выпрыгнуть из груди, руки-ноги — ватные; Кэйе больно и страшно, но… Он совсем не помнит, из-за чего. В отчаянии он сжимает в руках подушку и часто-часто моргает, глядя в непроглядную темноту: внезапно она стала похожей на ту, что была в Каэнри’ах — враждебной и жуткой. Огни города гасли один за другим. На мгновение Кэйа забыл, что влюбился в Мондштадт без памяти. Часы до рассвета тянулись бесконечно долго, но стоило тонкой полоске света озарить поместье, Кэйа, чуть ли не сбиваясь с ног, выскочил на улицу. О том, на сколько ступенек на лестнице он наступил не ногами, а лицом, предпочёл не думать. О, несчастные жители, перепугавшиеся внезапных громких звуков ранним утром. Кэйа соврал, если бы сказал, что не пожалел об этом. Но, кажется, врать придётся. В последний день ноября выпал снег — замёл всё вокруг невысокими сугробами, укутал город холодом, который Кэйа даже не сразу почувствовал. И небо было светло-голубым, нежным, а солнце (сквозь облака) казалось розоватым. Какая глупость. Кинутый в лицо — а хотелось бы в окно собственной комнаты, но нельзя ведь портить чужое имущество — комок снега бодрит, но разве что только немного. Кэйа уже со страхом думает о том, что не сможет уснуть и следующей ночью. В Каэнри’ах зима была такой же, как и весна, и лето — безжизненной и беспощадной. В Мондштадте — чёрт его знает! Раньше Кэйа не слишком обращал на неё внимание, и лишь теперь пришло осознание: о, архонты, он родился в последний день осени! Оно ранит до разбитого смеха. Наверняка Дилюк, если бы слышал эти надрывные потуги, сказал, что ему не к лицу такой жалкий образ. Он любил его искреннюю улыбку, почти что — выдуманные истории о далёких королевствах без звёзд, выразительный взгляд одного прищуренного глаза — и скрытый второй. Дилюк — последний, кого Кэйа бы предал. День проходит в спокойствии, без лишних вопросов — и Кэйа впервые за все эти годы ловит себя на мысли, что благодарен семье Рангвиндр. Полностью и без остатка. Мастеру Крепусу, старательному трудяге и хорошему — безупречному — отцу, который ничего не требовал от него за подаренную заботу. Аделинде, девушке, посвятившей всю себя воспитанию двух непоседливых мальчишек. Дилюку. Дилюку он благодарен больше всех за то, что тот есть на этом свете. И, возможно, принимает его, делит напополам любовь отца и не сердится. Кошмар отступает, когда Кэйа садится за письменный стол посреди ночи.

«Люк, Отчего-то мне невыносимо больно. Четыре бесконечности — года — я скитаюсь по чужой земле и не могу признаться даже самому себе в том, кто я. А кто я? Ты знаешь, Люк? Я — погибель Мондштадта, всего Тейвата, тебя, твоего отца. Я — бомба с поломанным таймером и с полностью отсутствующей совестью. С недавнего времени мои сны наполнены воспоминаниями о Каэнри’ах. Месте, куда бы я ни за что не вернулся. А знаешь, что мне снилось там, на далёкой родине, когда я был ребёнком? Ты. Мне снился ты, твои глаза-звёзды, твой голос и прозвище, которым ты зовёшь меня: Кай. Имя для настоящего принца, если вдуматься. (О, архонты, я забыл, что я и есть принц сожжённого государства.) Тебе об этом знать не стоит, Люк. Заранее прости меня, если, конечно, сможешь. Если нет — зла держать не буду, честно. Просто спрыгну с моста, понадеявшись на удачу и на то, что Дайнслейфу не открутят голову за меня и мой обмякший труп. Что я пишу? Мой мозг — загадка в первую очередь для меня самого, Люк. Искренне твой, Кэйа.»

Сердце пропускает глухой удар, а рёбра внутри трещат, ломаясь. Кэйа приходит в соседнюю комнату, сжимая в руках одеяло, словно потерявшийся во сне ребёнок, словно тот, кто пережил кошмар наяву. И стоит, не смея сказать ни слова. Не смея даже пошевелиться. — Опять? — сонно бормочет Дилюк, приподнимаясь на локтях. Его лёгкая улыбка и полный ласки взгляд кажутся Кэйе лучшими дарами архонтов — вот только совершенно незаслуженными. — Я тебя разбудил? — виновато спрашивает он — так, словно им лет по десять, и они на самом деле всего лишь обычные братья. Дилюк, тихо смеясь и привычным движением руки убирая чёлку с лица, мотает головой, мол, не волнуйся. Стыдиться нечего. Кэйа ложится с краю, неуверенно поджимая ноги и складывая руки под подушку. Смущённо отворачивается, зажмуривает глаза, когда Дилюк взволнованно гладит его по плечу, не говоря ни слова. Кэйе кажется, что во всём мире Дилюк единственный, кто понимает его боль, ничего не зная о ней. — Я тут, — шепчет он — и голос его отзывается в душе трепетом морских волн. — Знаю. — Ты не один, Кай. За эти слова он готов продать душу Селестии, зная, что будет обречён на вечные муки. Мама когда-то говорила так же — и оставила его, даже не попрощавшись; растворилась в звёздной пыли, не оставив осколков на память — оставила одного. На мгновение Кэйе хочется поверить, что это не так. Хочется поверить Дилюку. И он верит — распахивает свою душу, бросается в чужие объятья. Не думает о том, что будет потом. Почти не думает — или убеждает себя в этом. — Знаю, — повторяет он и наконец переворачивается, смотрит растерянному Дилюку в глаза. Дыхание перехватывает. — Спасибо, Люк. Утро выдаётся спокойным и тихим; Кэйа глядит на заснеженные деревья — белые искры — и, изредка касаясь пером бумаги, вновь пишет о чём-то. В его глазах — любовь, бесконечная любовь к новому миру и мучительный страх перед ним.

«Люк, Спасибо тебе. И прости за то, что становлюсь для тебя обузой. Твой Кай.»

Дилюк великолепен и силён во всём — Кэйа чувствует его пламя, его силу, подаренную архонтами, и ждёт, когда она обратится против него. Так ведь случится, обязательно! Кэйа должен погибнуть на чужой земле — и пусть уж лучше смерть придёт к нему в обличье яркой звезды. Хоть в последний миг, улыбнувшись, он полюбуется им — и, несомненно, будет восхищаться до самого конца. Дилюк — достойный рыцарь, настоящий защитник слабых, гордость отца и города. Кэйа — последняя надежда людей, отвергших его. Но он видит, как стремления, цели и мечты разваливаются, рассыпаются в прах на глазах — в день, когда Дилюк вонзает меч в отца, не в силах победить проклятье. Почему в этот тёплый весенний день лил дождь? Почему Кэйа стоял на месте, слыша чужие надрывные крики и рыдания? — Я ничего не сделал, чтобы остановить это… Понимаешь, Кай? Ничего! Дилюк плакал, смотря на свои руки — плакал, не понимая, почему их пришлось запачкать в крови. Мир поблек в одно мгновение: исчезли рыцари, лес, светлое небо; остался лишь чей-то сорванный голос, молящий о прощении. Почему Кэйа не бросился к Дилюку — его Люку, названному брату, — почему не обнял его, склонившись над умирающим мастером Крепусом, почему не смог прошептать ни единого утешения? Почему пустил на самотёк то, что было дороже всего? Никогда прежде Кэйа не видел Дилюка таким разбитым — и сам он, вопреки всему, в тот день не проронил не слезинки. Запертая комната, скрип половиц, аккуратные движения рукой и тусклый свет больше не спасали.

«Люк, Прости за то, что не оказался рядом. Прости за то, что не успел. Прости за то, что скажу сегодня. Прости за то, кто я. Прости за то, что жизни нас столкнули. Прости. Пожалуйста, прости. Прости за всё. Кэйа. Больше не твой Кай.»

Падать с высоты, не обретя спокойствия в созвездии, было больно. Ещё больнее было не разбиться. В ночь на его восемнадцатый день рождения снег кружился в небе и падал на землю мелкими хлопьями, хороня под собой проклятое — невиданное — счастье.