Блуждающие звёзды

Кэйе тринадцать, и он боится наступивших перемен. Здесь, вдалеке от Каэнри’ах, жизнь будто бы начинается с самого начала, налаживается, давая шанс всё исправить и быть счастливым. Кэйа молчит, когда незнакомый мужчина на руках относит его в собственный дом. Он врёт, нагло врёт, обещая самому себе, что не будет ничего бояться — и застывает на пороге, мечтая вырваться из внезапных объятий тепла и уюта незнакомого места. Его встречают слишком, слишком хорошо для того, кто призван разрушить былой уклад мирной жизни — встречают с волнением и трепещущей радостью. Кэйа удивлённо молчит, оглядывая богатый особняк семьи Рангвиндр. Кэйа виновато молчит, видя тревогу в глазах служанок и хозяина дома. Кэйа молчит, сжимая зубы, видя напротив себя мальчика в камзоле, без стеснения рассматривающего его, как какую-то диковинную игрушку. Мальчика, зовущего его тем самым голосом из далёкого сна. Кэйа греется у камина — лезет руками за решётку, чуть не дотрагиваясь до горящих поленьев; спиной чувствует чужой оценивающий взгляд — понять бы, чей именно, если вокруг столько любопытных глаз! Мужчина — господин Крепус — тщетно пытается разговорить его, толком не понимая, что уличный мальчишка просто не знает его языка. Он, пожалуй, выглядит глухонемым — никак не реагирует на вопросы и просьбы, не кивает головой, не пытается ничего сказать в ответ и хотя бы попытаться объясниться. Кэйе это не нужно. Выгонят — он найдёт другой приют. Или помрёт — и, честно, второй вариант привлекает его куда больше первого. Он не помнит, как засыпает прямо там, на деревянном полу — и, кажется, плачет во сне, дрожа не то от холода, не то от гнетущего одиночества. В ту ночь он впервые почувствовал на себе тяжесть королевской короны — символа недосягаемой власти и безудержной силы. Отец скинул её с себя, бросил на землю, рассыпал в прах и заставил Кэйю собрать осколки золота и драгоценностей. Обод людских страданий сжимал голову, давил на неё, оставляя жгучие следы на коже. Пламя Каэнри’ах, погорелого государства, не собиралось затухать. Про своё четырнадцатилетние Кэйа забывает. Он медленно привыкает к новой жизни: к тёплой кровати, к ласке со стороны незнакомых людей, к солнечному свету и его нежности. Чужой язык даётся с трудом, но он с жадностью схватывает новые знания; короткие слова, задорный смех и жестикулирование стали настоящим открытием. Кэйа не представлял, что люди могут общаться так — так спокойно и так непринуждённо. Звуки, буквы, прописи на белой бумаге — всё поначалу казалось незнакомым и оттого страшным. Чужим. Чуждым. Кэйа горько усмехается, понимая, что врал самому себе. В этом городе нет ничего ему родного, нет никого, кто был бы рядом до самого конца — до смерти в далёком подземном царстве, до новой войны, что ему предстоит развязать. Кэйа не хочет — он отчаянно мотает головой даже во сне, отчего-то крича и пугая весь дом. Ночная тишина Мондштадта — не то, что вечная тишина Каэнри’ах, преследующая его тенью даже здесь, в этом мирном уголке Тейвата. Архонты видят его ложь и видят его отречение от веры. Кэйа знает — он будет наказан. Нервно смеясь и кусая губы, он думает, что с ним случится, узнай хоть кто-то о том, какого цвета его второй глаз, скрытый повязкой. Чёрного. Цвета тьмы, отчаяния и проклятия разрушенных жизней. Дурацкая повязка прирастает к коже, становится частью тела, как и ложь — частью характера. Кэйа знакомится с новым миром — и ему же распахивает свою душу, молясь проклявшим его архонтам, чтобы новое и неизведанное не выпотрошило его сердце. Первое письмо — письмо Дайнслейфу, не отцу — он пишет ночью при свете свечи, довольствуясь этой невиданной роскошью. Дилюк бы посмеялся, думает Кэйа, не замечая, как быстро и безнадёжно поменялись его авторитеты.

«Здравствуй, Дайнслейф! Уверен, будь мы рядом, ты бы напомнил о том, что моя привычка невероятно вредна. Но, знаешь, если это ты так и не увидишь этого текста, то я могу хоть немного злоупотребить своей властью? Я шучу. На самом деле… Наверное, мне правда не хватает тебя и твоих загадочных посланий. О, как я жалею, что не смогу связаться с тобой! Не то, что бы мне нужна была твоя помощь. Просто иногда я вспоминаю твои слова и думаю: а не слукавил ли ты, говоря, что нам суждено увидеться? Ты говоришь… Говорил, что звёзды не врут. Мама не врала. Ты не врал (я на это надеюсь). Дилюк, кажется, тоже не врёт. Я старался найти знакомые звёзды на ночном небе, запутался в их бесчисленном множестве, но нашёл другую звезду на земле. Рядом со мной. Надеюсь, что я не принесу ему столько боли, сколько принёс вам с мамой. Я постараюсь. Отцу привет не передавай. Искренне твой, Кэйа.»

Дилюк просыпается рано, стучится в дверь соседней комнаты и недоумевает, почему же Кэйа так и не выспался. А Кэйа может только вымученно улыбнуться в ответ и придумать глупое оправдание, видя, что за него действительно беспокоятся. Это… Пугает и настораживает. И вызывает зависимость. Он восхищается Дилюком и отчего-то думает, что не заслуживает быть с ним рядом. Дилюк Рангвиндр — мальчик, которому по силам абсолютно всё; гордость отца и покойной матери, ураган, стремительно ворвавшийся в жизнь Кэйи, случайно упавшая в подземелье звезда. Дилюк светится от счастья даже в самый холодный и пасмурный день. И заражает своим ярким светом Кэйю. Они вспыхивают стремительно, словно подожжённый порох, но горят долго — и долго говорят о чём-то, улыбаясь друг другу. Кэйа никогда не помнит, о чём Дилюк рассказывал сегодня. Помнит лишь то, что ему — им — было хорошо. Они сбегают из поместья в лес, не предупредив никого, прыгают в реку и с трудом выплывают, попутно смеясь. Они берут в руки мечи и сражаются — в шутку, но Кэйе думается, что по-настоящему; сталь звенит при ударах, отбрасывает бледные тени войны на детских лицах. Кэйа готов хоть сейчас взлететь к небу и умолять архонтов о том, чтобы Дилюку никогда не пришлось столкнуться с этим горем. — Осторожно! Он позорно падает, задумавшись о чём-то, и ловит на себе чужой обеспокоенный взгляд; Дилюк сам садится перед ним на колени и о чём-то быстро бормочет — кажется, проклинает собственную оплошность и судорожно извиняется, не смея поднимать голову. Кэйа смеётся — нервно, неверяще. Дилюку не за что просить прощения у такого, как он. Над ними раскидывается сама бесконечность в её величии и красоте: за городом, на холмах, открывается отличный вид. Кэйа готов любоваться им вечно, запечатлеть в веках — жаль только, что рисовать не умеет. Далёкие огни, синева, безудержный смех — моменты кажутся бесконечными; о, как же сильно ему хотелось остановить время! Заморозить. Сохранить на память. Он отрывается от созерцания бликов в чужих восторженных глазах только тогда, когда небо на мгновение озаряется мелкой, быстро пролетевшей вспышкой. Комета. — Успел загадать желание? — устало падая на землю и лучезарно улыбаясь, интересуется Дилюк, не догадываясь, что всё, чего только мог желать Кэйа, уже сбылось. Чем же он заслужил такую щедрость? Письмо, сожжённое в камине в ту ночь, было наполнено странными, горько-сладкими чувствами. О них точно никто не должен был знать.

«Здравствуй, Дайнслейф. Передаю привет тебе и разрушенному королевству: сегодня я увидел падающую звезду. Не думал, что такое возможно. Краткий миг восхищения этим падением был лучше, чем вся моя жизнь. Искренне надеюсь больше никогда не вернуться в Каэнри’ах, чтобы видеть звёзды на небе каждую ночь, потому что в спасение нашей родины я… Я почти что не верю. Вспоминаю тебя и думаю, что ты, скорее всего, считаешь так же. Хитрец! Было бы здорово однажды посмотреть на это с тобой. Представляешь, ночи в Мондштадте, подобно самому городу, тёплые и приветливые! Ночи в Каэнри’ах я вспоминаю с ужасом. Кажется, на вершине Драконьего хребта, о котором здесь говорят на каждом шагу, как о самом страшном месте Тейвата, теплее. Пишу и смеюсь. Самое страшное место, представляешь? Думаю, те, кто смогли хотя бы добраться до нашего дворца, уже назовутся счастливчиками. Твой Кэйа.»

Он сбрасывает с себя корону принца Каэнри’ах — принца королевства подземного холода и льдов. Он хочет жить, видя свет, и понимает это, когда Дилюк подчиняет себе огонь. Он гордость отца, гордость родного Мондштадта и гордость названного брата — брата, готового защищать его до последней капли крови. Кэйа не так талантлив, не так хитёр и сообразителен, но он верит Дилюку — верит его словам поддержки, верит его приказам, верит его открытости. Верит — и всегда следует за ним. А ведь отец говорил, что на чужих землях никому доверять нельзя. Чушь! В Мондштадте ложь — нечто необъяснимое, а в Каэнри’ах — грех настолько частый, что его перестали замечать. Кэйа забывает обо всём этом и отцом уже называет мастера Крепуса. — Боюсь иногда, что за тобой вернутся, — откровенно делится с ним Дилюк, и Кэйа смеётся, ведь тот судорожно зевает, лёжа прямо за столе от усталости — вот потому и мелет всякую чушь. Невозможно бояться потерять такого, как он. Братишка просто пока этого не понимает. — Кто же за мной вернётся, глупый? — ласково спрашивает он, кладя голову на сложенные на столе руки. — Я никому не нужен. Внутри бьётся, обливается кровью всё ещё живое сердце. — Мне нужен, — в полусне отвечает ему Дилюк и закрывает глаза. — Отцу нужен. В общем… Всему Мондштадту. Всем нам. Кэйа очень, очень хочет поверить этим словам. Он аккуратно гладит Дилюка по голове, словно успокаивая — никто не придёт, никто не сломает нашей мнимой идиллии. Желание отказаться от предначертанной судьбы сильнее, чем желание исчезнуть — и он резко отдёргивает руку от вьющихся волос и, вспоминая о чём-то, замирает. Сквозная дыра в груди вопреки всему начинает заживать, и Кэйа трясётся в ужасе, пытаясь сказать об этом вслух. Не получается: Дилюк, дорогой сердцу друг, благородный и достойный наследник — не ровня жалкому трусу, не знающему, чью сторону выбрать. Кэйа не принц и не правитель — он просто предатель: предатель своей родины, своего разума и своих принципов. Он молчит, не смотря на спящего Дилюка; оглядывается по сторонам, замечает разные книги на полках и не смеет двинуться с места. В мыслях — лишь строки нового письма, которого никто так и не увидит.

«Дайнслейф, Прошу, помоги. Забери меня отсюда! Забери подальше, туда, где нет ни единой души! Я не встретил маму на небе — я не помню, как она выглядит. Стыдно признаться: её образ расплывчат и далёк. Мне кажется, словно её со мной никогда и не было. Рана затягивается, понимаешь? На смену одному дорогому человеку пришёл второй, и его я терять не хочу! Дилюк — звезда, которую я клянусь защищать. Что это за чувство? Почему оно так и рвётся наружу? Почему я думаю, что готов отдать за него жизнь, если мой долг — отдать жизнь за Каэнри’ах? Я не знаю, что сделаю с собой, если вдруг придётся выбирать между долгом и тем, что мне дорого. Дайнслейф, я снова смеюсь. И рыдаю. Скажи, я ненормальный? Разве я могу кого-то любить? Разве я имею на это право? Отчего-то я очень надеюсь на твой ответ. Глупец. Искренне, самый худший наследник королевского престола за всю историю Каэнри’ах и просто предатель. Твой Кэйа.»

Он чувствует, как медленно падает в бездну, невольно оставляя Мондштадт и его свет где-то позади. Там, где его всё ещё ждёт мальчик из снов — мальчик, пришедший в реальность и разрушивший тьму своей улыбкой. Вот бы зло рушилось так же легко, думает Кэйа. Вот бы спасти всех — и Дилюка, и доброго мастера Крепуса, и милых горожан! Стремление оборвётся — оборвётся спустя пару-тройку лет. Кэйа видит это предсказание в тусклом свечении звёзд за облаками.