Последний поцелуй

Питер вернулся домой. Маленькая съёмная квартира на севере Квинса встречает леденящим холодом и слоем снега на старых деревянных полах. Дыхание превращается в пар, стоило перешагнуть порог, мышцы после сражений болезненно ноют, а ноги с трудом слушаются и в голову лезет дурная мысль — попросится к соседу или, чтобы не объяснять паучий костюм в три часа утра, заночевать в коридоре, всё теплее, но он тратит оставшиеся силы, захлопнув окно. Падает на кресло и душащий своей горечью ядовитый ком разрывается в горле и горячие слёзы щеки обжигают, словно кожа кислотой разъедается и уже кровь безостановочно стекает по подбородку. Кусает зубами губу нижнюю и металлический вкус рот заполняет, руки голову тисками сдавливают, хочется сломать себе все кости, рёбра раздробить и остатки сердца вырвать к чертям собачим, выкинуть и перестать чувствовать что-либо навсегда. Никакой боли, никакой ненависти, никакой пустоты, ничего. Абсолютно ни-че-го. Но ни черта не получается. Раны не заживают, не затягиваются, наоборот кровоточат с каждым часом всё сильнее, а она улыбается. Она — его милая Гвен, застывшая на фотографии и во времени, смотрит так насмешливо и не даёт забыть, он и сам себе не позволяет. Как только глаза закрываются он оказывается там, с ней, с её кровью на его костюме и её бездыханным телом в его руках. Он помнит всё — каждая секунда проигрывается в голове как зависшая сцена в кассетном проигрывателе. Снова и снова, снова и снова. Собственноручно сотворённый десятый круг ада, колючей проволокой окутывающий сознание, не дающий вырваться, не позволяющий отпустить, он всё ещё там, на той улице, в подворотне, помнит запах пыли и её цветочных духов, помнит, как оборвалась паутина, помнит крик, а перед глазами её потухший взгляд. — Ты знаешь, а я смог. Я спас его Гвен Стейси. Сделал что-то хорошее, — он поворачивает голову к фотографии и пытается вымученной улыбкой сдержать слёзы, — тебе бы понравилось в том Нью-Йорке, представляешь, магия, во дают. Они все вернулись, все! А ты нет. — Почему? Почему? Почему? Почему? — рот остаётся открытым, вопрос застревает в лёгких и только надрывистый выдох едва касается повисшей тишины. Почему именно они, а не ты? Почему они могут продолжать жить, а ты нет? Почему им дали второй шанс, а мне нет? Прошло восемь лет и каждый день из них зачеркнут чёрным маркёром в календаре, уже куплен девятый. Восемь лет бестолковых групповых терапий, на которых приходится рассказывать одну и ту же придуманную когда-то историю, он даже не своим именем представляется, всё равно, никому нет дела, никто не запоминает. Восемь лет, как её имя срывается с его губ в кошмарных снах, а от жизни остались фотографии. Восемь лет, как один из их поцелуев стал последним, а он даже не может его вспомнить. Стук в дверь, настойчивый, повторяющийся в своеобразном ритме, но Питер устал. Слишком. До изнеможения, до непрерывающегося звона в ушах, до извечно натянутых в жёсткую струну мышц, до колющей боли в лёгких, а выдохнуть не получается и к двери подходить не хочется, не в три часа утра. Не после того, как пару часов назад он встретил себя же, две другие более счастливые версии, с которыми сражался бок о бок, как с партнёрами, союзниками, братьями. Он бы вернулся туда ещё раз, посмотрел получше другой Нью-Йорк, пообщался бы с другими Питерами и тем магом в красном плаще, разузнал про пришельцев, но сейчас он вновь в своей квартире на севере Квинса, сидит на старом откидном кресле, которое притащил с барахолки. С костюма надо бы смыть кровь и включить плиту, чтобы отогреться, расслабиться хоть чуть-чуть, пальцы покрасневшие от холода почувствовать и позвонить управляющему домом, спросить за отопление и его отсутствие, ещё бы про крышу протекающую сказать, да дверь открыть незваным гостям, что так раздражающе стучат, и послать их куда подальше, особенно если это Джон из пятой квартиры, вечно просящий в долг, или Сара из четвёртой, которую кто-то постоянно затапливает. — Я уже говорил, мы живем с Вами на одном этаже, я физически не могу Вас затопить, при всём своём растущем желании, — хочется дверью хлопнуть так, чтобы она с петель слетела и никто и мысли бы больше не допускал подходить к его квартире, но его останавливает чья-то рука, упирается в дверь с той стороны. — Питер? — голос, знакомый, напуганный, током пробегает по венам и землю из-под ног в мгновение выбивает. А Питер взгляд поднять боится, шок смешанный со страхом и непониманием окутывает дрожью тело и руки трясутся, отчего дверную ручку сильнее сжимает. — Питер? — повторяется ещё раз и теперь он видит то самое зелёное пальто, темно-фиолетовое платье, белокурые волосы и улыбку, как на фотографии, и он улыбается в ответ, падает перед ней на колени, жмурится, а слёзы вновь начинают течь по щекам. Его Гвен стоит перед ним, растерянная, ни капли неизменившаяся, живая, обнимает его, проводит пальцами по запутанным прядям волос, прижимает к себе, окутывает своим теплом, по которому он так скучал, которое он успел забыть. — Даже если ты ненастоящая, останься со мной, пожалуйста, — шепотом, вырывается само, едва слышно, но она слышит и садится напротив него, кладёт ладони на его лицо, заставляет посмотреть на неё, пальцами с нежностью, аккуратно, почти невесомо поправляет его чёлку и вытирает слёзы, застывшие в уголках глаз. — Я так рада, что смогла найти тебя, всё очень странно, я проснулась и, — она хочет сказать что-то ещё, но он первый подаётся вперёд и касается её губ своими, робко, неловко, не двигается и задерживает дыхание, боясь, что, стоит ему отпрянуть, как она исчезнет в его руках, снова. Но она не испаряется в воздухе, не становится призраком в его руках, а вопреки его мыслям отвечает на поцелуй, позволяет ему стать более глубоким, сильным, уверенным, отчаянным, а когда воздуха перестаёт хватать, отстраняется и смотрит прямо в глаза. — Я никуда не уйду, — и за окном вновь срывается снег, медленно белые хлопья слой за слоем покрывают голые ветви деревьев и пустые крыши домов. Светает.