Я помогу

Ремень с тяжелым хлопком опустился на мелкий, слишком мелкий для таких зверств зад, и Дмитрий Сергеевич поморщился, видя, как сын подается вперед, будто бы стараясь сбежать от уже нахлынувшей боли, скинуть ее с себя. Ну вот почему он вечно так? Знает же, что за двойки и замечания получит, точно знает — и договаривались ведь, и ремень он не впервые видит, а все равно. «Мечтал на уроке. 2», — ну куда это годится? Еще и формулировка такая… Вот как наказывать ребенка за то, что он мечтал? Хотя, а как еще это назвать? Он же только и делает, что мечтает, что бы ни происходило вокруг. В кино пришли — все, он не в зале, он уже там, в фильме, тоже скачет спасать мир. В театре — аналогично. Музеи и выставки — туда же: то руками у картины машет, будто рисует, то робота ковырять полезет, задумается. Но это еще куда ни шло, к этому они давно привыкли, но в школе-то надо учиться! Дмитрий Сергеевич вдохнул поглубже, замахнулся, ударил еще раз —чуть сильнее и ниже, выбивая на красном заду россыпь синеватых точек. Ну а как еще, если его только больной зад на земле и держит? Пока не может спокойно сидеть — учится, слушает, не витает в фантазиях, только начинают следы сходить — все, потерялся ребенок. Значит, пусть не сидит подольше, ему полезно. Как-то же надо мотивировать к учебе, пока сам не дорос… Ремень взметнулся, упал снова — туда же. А потом еще с десяток раз, по одной и той же полосе, к самому низу, почти у ног, выкрашивая этот участок в какую-то невероятную смесь бело-сине-бордового, явно выводя боль на практически невыносимый уровень, увеличивая громкость визга до предела. Ничего, пусть. Пусть даже обидится, если ему так проще — помирятся. Лишь бы взялся наконец за голову, лишь бы научился концентрироваться на том, на чем надо. Даже если сейчас надо на боли. Дмитрий Сергеевич притормозил, посмотрел на зад еще раз, внимательнее. Нет, по низу больше не надо, и так напоминать еще пару недель будет. Значит… Он размахнулся, стегнул полегче — по ногам, почти жалея, что трусы Ванька опустил до самых пяток, и продолжая твердить себе, что все это — для его же блага. Может, потом он и будет его ненавидеть, может, даже уже, но математику третьего класса усвоит. И четвертого потом тоже. Второй такой удар заставил Ваньку вильнуть, дернуться, из-за чего третий пришелся боком, моментально застывая на коже новым синяком. Дмитрий Сергеевич чертыхнулся, стал выжидать побольше, позволяя сыну отбрыкаться, и только потом вытягивая ремнем снова. Бедра стремительно набирали цвет, приближаясь к заду. Дмитрий Сергеевич хмурился, надеясь, что хоть малая часть слез и криков — это не от боли, а от осознания. От стыда в конце концов, от отголосков совести. Ну не может же быть, чтобы только его сейчас все это выжирало изнутри, а Ванька просто терпел! Ванька, будто услышав все это, вдруг приподнял голову, и Дмитрий Сергеевич обессиленно выдохнул. Вот оно — этот почти отсутствующий взгляд, лицо, перекошенное болью, но будто бы неживое при этом, как у куклы. Он даже сейчас не здесь! Даже теперь умудряется думать о чем-то! И вот как с ним? Он мысленно махнул рукой, сдаваясь, пошел к шкафу, убрал ремень, всем сердцем мечтая больше его не брать и понимая — придется. Ваньки хватит на пару недель, может на месяц, но все это обязательно повторится. Если его вообще хватит… И ведь психолог говорит, отклонений нет. Ванька — умный, сообразительный, без патологий и даже намеков на диагноз. Просто мечтатель, бывает, перерастет. А как жить, пока не перерос — не ясно. Может, стоит попробовать снова, с другим психологом… Дмитрий Сергеевич вернулся к дивану, помог Ваньке подняться на ноги, поборол сначала желание умереть от его несчастного, совершенно разбитого вида, потом — вот прямо сейчас прижать к себе и реветь вместе с ним, жалеть, утешать. Судя по глазам, Ванька вернулся. Значит, пусть проникнется хоть немного, пусть подумает, пока снова не унесся в собственную голову. А мириться будут потом… Он взял Ваньку за локоть, отвел к углу, уткнул лицом в стык стен, уже почти молясь, чтобы хоть в рисунке на обоях Ванька не увидел новую фантазию, и спросил: — Уроки все сделал, говоришь? Пусть скажет, что нет, они тогда вместе пойдут их делать, разберутся со всем, поговорят между делом. Да пусть Ванька даже лежит при этом, хоть с Мурзиком со своим в обнимку — можно, лишь бы не пропадал! Сын кивнул, и Дмитрий Сергеевич почти почувствовал, как осколки надежды рвут сердце. — Значит, стой, пока мать не вернется, — решил он. — И думай, за что получил. Скорее бы Лида пришла. Вдвоем с Ванькой им это, кажется, не пережить.