Я помогу

— Так больше не может продолжаться, — сокрушался Дмитрий Сергеевич. Лида убрала со стола тарелку с остывшим, но так и не тронутым ужином, поставила вместо нее чай — очень крепкий и очень сладкий, какой заваривала только в таких ситуациях, — и только после этого уточнила: — Сдаем этого в детдом и заводим нового, авось поудачнее выйдет? Дмитрий Сергеевич едва сдержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу. Легко ей говорить, ее даже дома не было, когда все произошло! Правда, когда она пришла и увидела, лицо у нее было еще хуже, чем у Ваньки во время. Дмитрий Сергеевич именно по этому лицу все понял, именно в этот момент выпустил Ваньку из угла и отправил к себе, мимоходом потрепав по спутанным волосам. А потом именно этому лицу рассказывал, что произошло и как это было. Лида, выслушав его, ужин Ваньке отнесла сама, и Дмитрий Сергеевич спорить не стал. В конце концов, Лиде ведь тоже нужно его видеть, тоже нужно проявлять участие. А он… он потом, позже. Конечно, сердитость и усталость давно уже отступили, сменившись ненавистью и жалостью. Ненависть, разумеется, к себе, а вот жалость — хотелось бы верить, что все же к Ваньке. Готов ли он был слышать иронию? — Ты же знаешь, что я не о том, — устало возразил он, наконец убедив себя, что уж Лида точно ни в чем не виновата. Лида, кажется, хотела снова высказать что-то нелицеприятное, но сдержалась. Села наконец-то рядом, осторожно взяла в свои ладошки его грубую руку, сжала и только потом сказала: — Он здоров, Дим. Фантазер, активный, с нулевой концентрацией — но здоровый. Перерастет. Дмитрий Сергеевич вяло кивнул, но руку убирать не стал. — Но так же не может продолжаться, — повторил он. — Вечно — нет. Оно и не будет. — Ты хоть представляешь, каково это? — А мне? Дмитрий Сергеевич закусил губу. Какой же он все-таки… Будто Лиде видеть выпоротого и измученного Ваньку проще, чем ему! Будто у нее не сжимается внутри все, что сжиматься не должно, будто ей не хочется рыдать вместе с сыном! — Ты же сам решил, что будет так, — безжалостно напомнила она. Дмитрий Сергеевич кивнул. Не то чтобы совсем сам, конечно, они обсуждали, но инициатива была его. Он же не думал, что придется вот так — часто и больно. Нет, не больно, про больно он как раз думал. В последнее время все это выходило почти жестоко — вот в чем ужас. Потому что только так и срабатывало, но вдруг и это перестанет? Оно же и так почти… Дмитрий Сергеевич снова вспомнил, как Ванька потерялся прямо во время порки, и поежился. Ну не может же быть, чтобы он однажды совсем заблудился в своей голове, да? Так не бывает, не должно бывать! — Он меня ненавидит, наверное, — пробормотал он. — Любит, — возразила Лида. — И расстраивается, что расстраивает тебя. Дмитрий Сергеевич помотал головой, стараясь вспомнить. Отца-то не было, а дядька — брат отцовский, пару раз его ремнем отходил по самое не могу, и тогда любая любовь к нему забывалась. Это потом уж мирились, объяснялись, налаживали сломанное, но в первые часы — только обида и злость. Разве может у Ваньки быть иначе? За что ему его любить? Особенно сейчас, он же явно не понимает… — Схожу к нему, — решил Дмитрий Сергеевич, вставая. Лидины пальцы мягко соскользнули с его ладони, отпуская, но сама она уточнила: — Уверен, что надо сейчас? Дмитрий Сергеевич честно пожал плечами. Ему — да, надо сейчас, попробовать исправить, пока еще можно, помириться до того, как обида в Ваньке закостенеет, а Ваньке… Ему, наверное, тоже надо. Закрыть ситуацию, отпустить. Путь из кухни в Ванькину комнату показался почти бесконечно длинным, будто и не в квартире они живут, а в самом настоящем замке. Дмитрий Сергеевич шел по коридору, почти видя, как тот удлиняется, и все пытался собраться с мыслями. С чего начать? Сразу объявить, что простил? Или лучше сначала извиниться самому? И надо ли вообще извиняться? Может, просто предложить мир — как бы одновременно и Ваньке показать, что не злится, и у него того же попросить? А вдруг откажет? Именно с этой ужасной мыслью Дмитрий Сергеевич и взялся за ручку двери. Повернул, толкнул и выдохнул, сам до конца не понимая — от расстройства или облегчения. Ванька спал. На животе, с Мурзиком под боком, неловко растопыренными босыми ногами и красным пером в волосах. Дмитрий Сергеевич вздохнул снова. Если бы в Ванькины пять, когда они только начинали читать про индейцев и придумывать про них игры, он знал, что Ванька так и останется для себя Ивом — ни за что бы не развивал тему. Это тогда казалось смешным: Ив Длинная Сопля — если простыл, Ив Разбитое Колено — после первых попыток сесть на велосипед, Ив Храброе Сердце — после драки с хулиганами за обиженную девочку. Сначала, конечно, длинный разговор с Лидой о том, что драки — не выход, а потом — да, новая кличка, которой Ванька уж очень гордился. Интересно, каким из нескольких десятков придуманных Ивов Ванька был, пока не заснул? Ив Полное Пузо, раз ужин он осилил? Или может Ив Горящий Тыл? Ив Нелюбимый Сын? Ив Страдающий Ученик? Дмитрий Сергеевич осторожно вытащил перо из волос, чтобы Ванька случайно не сломал его во сне, положил на полку у кровати, погладил по голове сначала даже не шелохнувшегося сына, потом встрепенувшегося кота. А затем прошептал, то ли надеясь, что Ванька услышит, то ли радуясь, что этого не будет: — Прости. Я все исправлю. Я помогу.