Do you wanna build a snowman?

— Леви. Глубокий, приятный голос мягко вспорол тишину. Леви вздрогнул и едва не выронил книгу, с которой так уютно задремал, закутавшись в колкий шерстяной плед. Подняв голову и пытаясь проморгаться, уставился на стоящего в дверях командора. На Эрвине были надеты плотная шинель с меховой подпушкой, широкий вязаный шарф и тёплые кожаные перчатки.  — Пойдём, погуляем! — бодро позвал Эрвин. Леви на всякий случай плотнее закутался в плед, не желая покидать нагретый, уютный уголок. Подтянув край покрывала до самого носа, он враждебно глянул на пришельца из-под встрёпанной чёлки и недовольно сощурился.  — Не пойду.  — Опять твои капризы, — Эрвин, усмехнувшись, облокотился плечом о дверной косяк. — Вставай, хватит высиживать. Иначе к кровати прирастёшь. Погодка отличная.  — Я не люблю зиму, — проворчал Леви недовольно, не понимая, чего этому белобрысому идиоту от него надо. Он правда не любил зиму — искренне и от всей души. Впервые оказавшись на поверхности и наслушавшись историй о чудесном времени года, когда вылазки за стены прекращаются, а с небес летят прекрасные холодные пушинки, Леви действительно был заинтересован. Искренне ждал наступления зимы. Но когда выпал первый снег, накрыл промёрзшие поля, дома и стены тонким пушистым покровом — Леви смотрел на это и видел лишь смерть. Огромный, белоснежный саван для окоченевшего трупа этого мира. Увиденное казалось отвратительным. Корявые ветви уснувших деревьев, чёрные и хрупкие, словно обугленные кости. Закованная льдом вода, будто водоём накрыли большой, тяжёлой надгробной плитой. И этот чёртов снег — светлое полотно на омертвелом, безмолвном трупе. Трупе, с которого не срезать нашивку, который не сжечь — нет, это огромное, неподвижное тело пролежит здесь до весны, пока, наконец, жестокая природа не сжалится и не скинет с него покров, позволяя мертвецу снова распахнуть глаза и сделать глубокий вдох.  — А я люблю зиму, — прокомментировал Эрвин. — Ты тоже, вроде, должен любить. Снег ведь такой чистый.  — На полу всё равно следы развозите, — посетовал Леви, поёжившись. От одной мысли о снеге его пробрал холодок. — Шагай, куда шёл, Эрвин. Раздражаешь. Эрвин, удивлённо приподняв брови, прошёл в комнату и уселся на край капитанской койки — прямо в пальто, как был. Леви загляделся на то, как шерстяной шарф льнёт к крепкой, горячей шее, и едва подавил в себе желание прикоснуться, провести пальцем по линии кожи над светлой, мягкой вязкой.  — Даже если ты не любишь зиму, — наставническим тоном произнёс Эрвин, отбирая у него книгу и откладывая на тумбочку, — это ещё не повод просидеть четыре месяца взаперти, вылезая из-под пледа только чтобы дойти до туалета. Я серьёзно, Леви, не делай такое лицо. У тебя сегодня даже тренировок не было. Признайся, чем ты занимался? Дай угадаю: поотжимался, сделал уборку и сел читать? Леви со вздохом закатил глаза. Этот человек знал его, как облупленного, и иногда от такого становилось страшно — особенно если Эрвин ведал о Леви что-то, о чём сам Леви даже не догадывался.  — И чё тебе надо? — устало вопросил он. — Хочешь — снимай шинель, залезай ко мне под плед. Тут тепло.  — Заманчиво, — на губах Эрвина снова промелькнула улыбка, лёгкая, как солнечный зайчик. — Но сегодня я планирую выволочь тебя погулять. Независимо от того, хочешь ты или нет. Так что собирайся. Леви с унылым видом откинул голову на стену и пару раз звучно стукнулся об неё затылком.  — Э-эрви-и-ин, — тоскливо протянул он. — Ну неохота мне. Не заставляй. Давай мы тут, в тепле чем-нибудь займёмся. В шахматы поиграем. Потрахаемся. С твоей бумажной волокитой повозимся, в конце концов.  — Нет, — Эрвин был решителен и полон задора. — Идём. Тебе понравится. А после прогулки, если тебе так хочется — можем повозиться с бумажной волокитой.  — Вот ты сейчас издеваешься, да? — Леви понуро воззрился на него.  — От часовой зимней прогулки ещё никто не умирал, — объявил Эрвин, бодро поднялся и, ухватив плед за край, легко вытряхнул из него мелкое, худощавое тельце. Леви зло зашипел, оказавшись выброшенным из зоны комфорта в холодный враждебный мир. Попытался отомстить пинком, но Эрвин поймал его за лодыжку и дёрнул на себя, стаскивая с кровати.  — Хватит отпираться, — со смехом произнёс он. — Не заставляй меня приказывать, Леви.  — Спасите! Титан утаскивает за стену! — пытаясь брыкаться, воскликнул Леви, и умудрился даже вдарить пяткой по боку командора — впрочем, вряд ли удар вышел ощутимым через плотную подпушку шинели. Эрвин, подтащив его к себе, обхватил поперёк туловища, забросил на плечо и понёс к двери, словно лесоруб — бревно.  — Нужен ты титанам, — фыркнул он. — Такой загогулькой не наешься.  — Может, титаны добрее, чем ты, — активно выворачиваясь, просопел Леви. — Может, они бедную продрогшую загогульку закутают в одеялко и посадят у камина. А не будут тащить на мороз, где у меня жопа нахрен заледенеет и отвалится!  — О, это было бы слишком прискорбной потерей для нас обоих, — едко сказал Эрвин и, донеся капитана до вешалки, склонился и позволил ему спрыгнуть на пол. Леви ощетинился, зло смотря из-под тонких, гневно сведённых бровей.  — Эрвин! Я мёрзну! — агрессивно процедил он сквозь сжатые зубы. — Отвали. Не пойду я на улицу!  — Ну в самом деле, Леви. Что ты, как бритая овца? — мягко, почти ласково произнёс Эрвин и стянул с вешалки чистенькую, маленькую шинель. — Хватит трястись да дрожать. Не так уж там и холодно. А когда вернёмся — ты сходишь в горячий душ, выпьешь свежезаваренного чая, и я сделаю тебе растирание настойкой сирени. Хорошо? Леви помолчал немного, прикидывая свои перспективы, понимая, что шансов избежать прогулки у него почти нет. Если отказать — Эрвин ведь ушлый, он скажет: «Это приказ», и тогда хочешь не хочешь, а придётся тащиться на холод. Уж лучше смириться сейчас, пока обещают хоть какую-то компенсацию за моральные страдания.  — Только не настойка сирени, — сухо бросил он, вырывая из руки командора свою одёжку и сноровисто запуская руки в рукава. — Она воняет и оставляет желтизну на коже, потом хрен отмоешься. Эрвин кивнул, и Леви, уже мягче и вкрадчивее, добавил:  — Лучше ты оботрёшь меня собой. Теплее получится.  — В принципе, можно и так, — конструктивно согласился Эрвин и склонился, заботливо помогая ему застегнуть пуговицы. — Ты сапоги зимние получил на складе? А то в прошлый раз задубел, дурачок, пока до Эрмиха ехал. Кто же зимой в летних ботфортах гуляет?  — Тц, — Леви отвёл взгляд, позволяя пальцам командора — таким непривычно-толстым под чёрной кожей перчаток — вдевать пуговицы в тугие ещё петли его новенькой тёплой шинели. — Хорош меня кутать, как ребёнка.  — Хорошо, — закончив с пуговицами, Эрвин стянул с вешалки шерстяной шарф, обхватил им шею Леви и притянул к себе вплотную. — Давай закутаю, как взрослого. И, склонившись ниже, обжёг дыханием и опьяняющей сладостью мягких губ. * * * Сыроватый снег хрупал под ногами, ослепительно сверкал в солнечных лучах. Леви щурился, прячась под плотным, отороченным мехом капюшоном, и старался шагать вровень с длинноногим командором. Тот самозабвенно рассказывал о недавнем собрании Высшего Совета, но Леви не особо вслушивался. Его не волновала политика до тех пор, пока та не вмешивалась в дела Разведотряда. В дела Эрвина. Сейчас он просто следовал за ним, как всегда — шёл рядом, тщетно стараясь попадать в шаг длинных ног. А вокруг расстилалась холодная, заснеженная роща, так разительно не похожая на себя в летние деньки. Летом здесь было зелено, и всюду царила жизнь: щебетание птиц, порхание бабочек, жучки, спешащие по своим делам, ящерки, шмыгающие по поваленным стволам деревьев. Летом приятно было сюда прийти: под ногами мягко пружинили стебли травы, над головой шелестели поцелуи листвы и свободного ветра, и Эрвин так сладко вдавливал Леви в шероховатую кору высокой ольхи. А теперь всё вокруг казалось лишь жалким, худым скелетом былого, запорошенным белым пеплом от сожжения собственного трупа. Голые, тощие, согбенные под тяжестью сырого снега ветви — только тронь, тряхни такую, и она откроется в истинной наготе и неприглядности. Убогие чёрные стволы, словно окружающие идущего, давящие, желающие задушить. И мерзкое, насмешливое солнце над головой, глумящееся своей зимней улыбкой. Словно показывающее, что оно будет светить, не только когда умирает природа, но и когда умрут все люди — вымрет человечество, как его ни защищай, падут на поле боя все разведчики до последнего, даже Эрвин, что ярче солнца, испустит последний вздох — а великое светило, издевательски сияя, продолжит свой путь по небесам, день за днём поднимаясь над пустым, мёртвым миром. Но Эрвин шёл вперёд, улыбаясь, подставляя лицо этому вероломному, непостоянному солнцу, и то предательски нежно целовало его ровный нос с лёгкой горбинкой у самой переносицы, переливалось на мягких пшеничных волосах. Леви приревновал к солнцу и как-то по-детски ухватил Эрвина за рукав — мой, не отдам. Это была его вторая зима в Разведывательном отряде. И первая — с Эрвином. Прошлой зимой они ещё не притёрлись настолько близко, чтобы вот так гулять вместе по заснеженной роще. Прошлой зимой Леви ещё не знал, что человек, которого он счёл сильнее и умнее себя и за которым решил следовать — что этот человек каким-то немыслимым образом станет для него дороже целого мира, превратится в смысл существования. И как бы он ни презирал холодную мертвенность зимы, сейчас было приятно и действительно хорошо идти бок о бок с этим большим мужиком, поглядывать на него иногда из-под капюшона и слушать невозмутимую болтовню. Говорить Эрвин любил, а Леви любил его слушать — даже не произносимые слова, а сам голос, такой глубокий и чистый, красивый, как и всё в Эрвине. Год назад они только начинали играть в переглядки, бросать ненароком двусмысленные фразы, соприкасаться невзначай. Прекрасное, волнующее время, когда оба прощупывали почву, вглядываясь друг в друга, рассчитывая свои шансы добиться, завоевать и присвоить. Словно два хищника, вышедшие на охоту друг на друга. Но, начав с клыков и зубов, они очень быстро обнаружили, что куда приятнее свернуться уютным тёплым клубочком. И романтичные глупости, в которые Леви никогда не верил, вдруг свалились на него огромным ворохом. Светловолосым и ясноглазым ворохом, имя которому — Эрвин Смит.  — …А давай снеговика слепим?  — Чё, нахрен? — Леви притормозил следом за командором и глянул на него с нескрываемым недоверием.  — Снеговик, — пояснил Эрвин простодушно.  — И что это за фигня такая? — прохрипел Леви и подозрительно нахмурился. Сложив руки на груди, он осмотрел поляну — та ничем не отличалась от десятков таких же полян, которые они миновали за время прогулки. Но Эрвин отчего-то облюбовал именно эту, да ещё и лепить что-то собрался. Слово «снеговик» странным образом повергало Леви в дрожь. Напоминало о чём-то нехорошем.  — Это человек из снега, — растолковал Эрвин. — Несчастный ты ребёнок. Неужели ни разу снеговиков не лепил?  — Сам же знаешь! — огрызнулся Леви, насупившись. Его бесило, когда ему напоминали, что есть вещи на поверхности, которых он ни разу не делал. — Ты тоже ни разу не жрал варёную пещерную плесень, когда весной провизия заканчивалась, и правительство клало на Подземный город свои жиром заплывшие писелки.  — Хм, — Эрвин выразительно приподнял густые брови. — При чём тут плесень? Я прекрасно понимаю, что жизнь у тебя была нелёгкая, и именно по этой причине сейчас вытащил тебя на улицу, Леви. Я хочу, чтобы ты развеялся, развлёкся, перестал хмуриться. Просто погулял и подурачился. А то у тебя какая-то зимняя депрессия — только в пледе сидишь да чай литрами хлещешь. Леви пренебрежительно цыкнул и гордо отвернулся.  — Хлещу, — с обидой подтвердил он. — Тебе-то что? Я свои функции выполняю. Уборку провожу. К тебе по ночам прибегаю. Скажешь в вылазку ехать — поеду. А до того, развлекает ли меня грёбаная холодная зима, тебе дела быть не должно.  — Ещё как должно, — шагнув к Леви, Эрвин обхватил ладонями его голову прямо в капюшоне, поворачивая на себя. Это было унизительно, но Леви не стал вырываться — что уж там, в каких только унизительных ситуациях Эрвин его не видел. Хуже той вонючей сточной лужи и придумать сложно. Леви до сих пор иногда ощущал на своей коже ту вонь, и тёрся губкой ожесточённо, до красноты. И до сих пор испытывал неприязнь к Майку, так и не простив ему ту грубую выходку.  — Леви, — сказал Эрвин, ловя его взгляд в цепкую, проницательную ловушку искрящихся глаз. — Мне есть дело до всего, что связано с тобой. Ты самый важный для меня человек. Леви, чтобы не выдать нахлынувшего волнения, недовольно отпихнул его руки и отвернулся.  — Не выёживайся, — сказал он отстранённо, стараясь унять бешено заколотившееся сердце. — Я и так знаю, что я для тебя на втором месте.  — После чего? — удивился Эрвин.  — После причёсывания бровей.  — А?  — После борьбы за свободу человечества, конечно, дубина!.. — фыркнул Леви. — Стой. Или брови тоже стоят выше меня в рейтинге твоих любимых вещей?  — Н-нет.  — В глаза смотри, скотина! Эрвин, засмеявшись, обхватил его, приподнял в воздух и притиснул к себе. Он и так был уютный, а сквозь две мягких шинели объятия получились совсем уж пухлыми и безгранично комфортными. Леви притих, примлел, и даже не стал вырываться. Вырываться совершенно не хотелось, да и смысла не было. Раньше надо было вырываться, ещё в Подземном городе. Теперь уже не имело смысла. Леви был совершенно пьян этим человеком, и казалось, даже дышать без него разучился.  — Ты тёплый, — разморённо пробормотал он, ощущая, как жар большого тела пропитывает слои одежды между ними и приятно касается кожи, проникает внутрь, доходит до самого сердца. — Мой. Он ткнулся головой в капюшоне в мягко спружинивший воротник, отороченный мехом, и почувствовал, как у Эрвина на миг перехватило дыхание. Леви до сих пор толком не понимал, что эта прекрасная, безупречная, идеальная личность нашла в нём, мрачном, грубом и вечно недовольном коротышке. Но испытывал безбрежную благодарность, а ещё — нестерпимую почти гордость, что такой роскошный мужик принадлежит не кому-то там, а ему, Леви. Принадлежит пусть и не всецело — голова командора всегда была занята слишком многими вещами — но настолько, насколько вообще может принадлежать.  — Ладно, — Эрвин, опустив его на снег, отстранился. — Не такой уж ты и лёгкий, как кажешься.  — Кто бы говорил, — проворчал Леви. — Иногда как навалишься ночью — у меня аж кишки изо рта лезут.  — Что-то ночью ты не жалуешься, — едко произнёс Эрвин и, склонившись, загрёб полную пригоршню снега.  — Чур не швыряться! — предупредил Леви, отшатнувшись. Были у них отношения год назад или не были, а снежками Эрвин его закидывал чуть ли не в каждую встречу вне штаба. Заигрывал, что ли. Идиот. Леви поёжился, вспомнив мерзкое ощущение тающего снега, завалившегося за воротник, и ледяные пальцы талой воды, стекающей на спину. Поначалу он бесился, едва завидев белый комок в руке Эрвина. Уворачивался и торопливо уходил с линии обстрела. Но однажды, будучи особо раздражённым, люто возненавидел эти дурацкие игрища и принялся швыряться снежками в ответ, слепляя их как можно жёстче и плотнее. Эрвин потом неделю ходил в синяках, зато весёлый, как безмозглый щенок. Улыбался задорно, едва завидев в коридорах штаба. Ему очень шла улыбка — не та смутная, полубезумная, которая насильно растягивала губы в моменты отстранённой задумчивости, а живая, искренняя. Тёплая и настоящая. Леви бы никогда не признался, но та улыбка купила его с потрохами.  — Я просто покажу, как лепить снеговика, — беззаботно пояснил Эрвин. — Не бойся, это не больно. Леви шутливо толкнул его в спину. Будто бы он боли боится, пф. Неженку нашёл. Склонившись, он присел рядом на корточки, уперся локтями в разведённые колени.  — Ну?  — Сначала лепишь снежок, — Эрвин продемонстрировал крепкий комок в своей ладони. Леви приподнял бровь, готовый сражаться не на жизнь, а на смерть, если тот вздумает растереть снежок по его лицу. Эрвин не вздумал.  — Потом кладёшь его на снег, — продолжал он серьёзно. — И начинаешь катить. Вот так. Видишь? Снег налипает, и снежок становится больше.  — Только не говори, что ты сделаешь этот шар размером с мою башку, а потом уже начнёшь кидаться, — буркнул Леви. — Надеюсь, «снежный человек» не означает человека, заваленного снегом с головой.  — Нет, что ты, — Эрвин, хохоча, катил снежный ком по поляне, тот становился всё крупнее и крупнее. Снег был сырой и липкий, хорошо сминался. — Снеговик — это фигурка из снега.  — Как статуя? — смекнул Леви.  — Эмм… Наподобие, но куда менее изящная. Снеговиков делают крепкими и приземистыми, чтобы не развалились. Снег — хрупкая вещь. День оттепели — и снеговик растает и расползётся.  — Тогда на кой хрен их делать? — Леви загрёб в перчатку снега, помял в пальцах, задумчиво следя за командором. Тот уже накатал огромный, тяжеленный ком и, с усилием вытолкнув его на середину поляны, принялся охлопывать по бокам, уплотняя стенки.  — Просто для развлечения, — пояснил Эрвин. Его светлые волосы успели растрепаться, лицо зарумянилось от стараний. «Хочу его, — подумал Леви, сглотнув. — Прям щас хочу. Плевать, что жопу отморожу.»  — Что за дурная блажь? — проворчал он вопреки сладостным мыслям.  — А ты попробуй, — Эрвин указал на поляну. — И сам поймёшь.  — Тц, — фыркнул Леви, вздохнул, считая предложенное детской дуростью, но опустил свой комочек на снег и неторопливо покатил, ползя следом на корточках. За спиной оставался продавленный почти до стебельков бурой травы след — с каждым метром всё шире и шире. Работа разогревала, наливала мышцы приятным теплом. Пыхтя, Леви скинул с головы сползающий на глаза капюшон.  — Отлично выходит! — похвалил Эрвин, который уже катил второй ком.  — А что с этими шарами делать-то? — спросил Леви, на миг остановившись передохнуть, и оценивая свою работу. Увиденное не казалось ему привлекательным, да и вообще занятие выглядело дурацким — собирать снег в кругляки среди леса. Лучше бы заняться таким на дорожках вокруг штаба, хотя старые добрые деревянные лопаты всё равно расчищают лучше.  — Ставить один на другой, — пояснил Эрвин. — Три снежных кома. Нижний — ноги, средний — корпус, верхний — голова. Потом можно вставить веточки вместо рук и нарисовать лицо.  — Хо-о?! — такой ерундой Леви ещё не занимался в своей жизни. По-правде, он охотнее отправился бы за стену. Только вот лошадь на заснеженном поле могла попасть копытом в мышиную нору и сломать ногу. А ещё газ замерзал в баллонах, так что полетать бы не удалось. По этим немаловажным причинам экспедиции в зимнее время прекращались.  — Давай, давай, — призвал его к действию Эрвин, с видимым усилием водружая второй ком на первый. Снеговик уже был ему по плечо — здоровенный, крепкий, как сам Эрвин. Это подало Леви неплохую идею.  — Хм. Ну ладно, — лукаво усмехнувшись, согласился он. — Тогда я сделаю снежного тебя.  — Меня? — Эрвин польщённо улыбнулся, и тут же оглянулся на собственное творение. — Прости, а у меня ты уже не получишься. Иначе выйдешь высоковат.  — Ну и сделай высоким! — требовательно заявил Леви. — А я тебя сделаю коротышкой. Пусть справедливость восторжествует. Эрвин, посмеиваясь, потёр пальцем крыло носа.  — Хорошо, — кивнул он. — Пусть справедливость восторжествует. Леви, самодовольно хмыкнув, сноровисто подкатил свой снежный шар к скульптуре «высокого себя» и водрузил рядом. Отойдя в сторонку, к нетронутому снегу, сделал комок и принялся катать второй шар. Кажется, он недооценил лепку снеговиков, и теперь входил во вкус этого занятия. Они трудились, пыхтя и иногда пересекаясь, пытаясь урвать полосу несмятого снега. Глаза Эрвина горели задором и радостью от того, что смог не только выволочь Леви на прогулку, но и занять чем-то на воздухе, увлечь приятным времяпровождением. Леви видел это и прекрасно понимал, что им манипулировали. Но на волне неуёмного азарта даже не сердился. Его три кома вышли даже ниже, чем он сам — то ли случайно, то ли умышленно — зато были крепкими, приземистыми и коренастыми, широкими, как бадейки. Снеговик Эрвина же получился высоченный и здоровенный, и возвышался над своим собратом, словно титан.  — Хорош? — бодро спросил Эрвин, старательно оглаживая округлые плечи снеговика, отряхивая от лишнего снега и делая ровнее. — Леви? Леви, ты чем там занимаешься? Леви высунул нос из-за спины своего мелкого снеговика, лукаво подмигнул и снова занырнул обратно. Подозревая неладное, Эрвин обошёл скульптуру и закашлялся.  — Леви. Это ещё что?  — Жопка, — пояснил Леви, старательно формируя на нижнем шаре вертикальную ложбинку, и шаловливо похлопал по снежным ягодицам. — Твоя роскошная командорская жопка, Эрвин.  — Господи, Леви, — Эрвин закрыл глаза ладонью и покачал головой.  — Ты погоди, это я ещё до передка не добрался, — с коварной миной сообщил капитан.  — Леви…  — Вот где разгуляюсь.  — Леви!  — Не ворчи, начальник. Ты сам меня вытащил на улицу.  — Это не значит, что я хотел, чтобы ты лепил какие-то непотребства, — Эрвин всплеснул руками. — Тут солдаты гуляют. Что, если они увидят твоё безобразие?  — А ты не стесняйся, Эрвин, — произнёс Леви низким, бархатистым голосом. — Все и так знают, что у тебя большой. Офицерская душевая хоть и отделена от общей солдатской, но всё равно имеет и глаза, и уши. Капитаны делятся со своими отрядами, те передают дальше. Иди сейчас, спроси любого новичка — он тебе с ходу скажет, что у Майка — как у коня. Эрвин помолчал, понимая своё полное бессилие против инициативного капитана, и вздохнул.  — Давай лучше покажу, как делать лицо из веточек, — стараясь, чтобы голос звучал невозмутимо, предложил он. — Вон там стоит куст дикого шиповника, ягоды можно использовать вместо глаз.  — А можно вместо сосков, — сориентировался Леви и бодро вскочил на ноги, напоследок деловито похлопав снеговика по попе. — Где твой куст? Давай сюда.  — Вон там, — махнув рукой, Эрвин направился к краю поляны. Леви азартно потопал следом. — Охальник.  — От извращенца слышу, — Леви насмешливо пихнул его локтём. — Ты мне тоже причиндалы слепи, не стесняйся. Только чур пропорционально — снеговик-то двухметровый. Польсти мне, Эрвин. Он произнёс последние слова таким интимным и вкрадчивым тоном, что командор поперхнулся. Оставив его прокашливаться, Леви озорно облизнул сухие губы и гордо прошествовал к кусту шиповника. Съёжившиеся, тёмно-красные ягоды виднелись из-под снеговых шапок на изогнутых ветвях, маня прикоснуться и разрушить эту застывшую картину. Леви нарвал целую пригоршню, одну ягоду забросил в рот, аккуратно соскабливая зубами жёсткую кожуру с сухой пушистой сердцевины, и сплюнул комок косточек под ноги. Эрвин, подойдя, тоже принялся набирать ягоды, ломать кусочки тонких красноватых веточек, хрупких на морозе.  — Ну а что? — риторически обратился к нему Леви. — У нас тут армия, а не институт благородных девиц. Хочу снеговика с яйцами — слеплю снеговика с яйцами. Не титаны ж, всё-таки.  — Хочешь показать различие с титанами? — переспросил Эрвин. — Тогда давай раскопаем снег и нарисуем землёй ремни от УПМ.  — Тц, — Леви презрительно наморщил нос. — В грязи возиться? Мерзость какая. Даже не вздумай пачкать моего голенького снеговичка! Но мысль о ремнях что-то задела в мозгу. За последние пару месяцев Леви благополучно подзабыл про УПМ, забыл, как неприятно эта экипировка натирала кожу даже сквозь одежду. У зимнего сезона были свои неоспоримые плюсы — на морозе не то, что экспедицию не проведёшь, но и на тренировке не полетаешь. Конечно, бег, отжимания, приседания и спарринговые бои никто не отменял, но проводились они без ремней. Просто смысла не было их надевать. Форма формой, но в холодное время года командор давал распоряжение отложить часть амуниции, чтобы не изнашивалась впустую. Разведчики благодарно кутались в шарфы и шинельки и прибегали на завтрак на пять минут быстрее — не нужно было застёгивать всю эту тучу пряжек. Да и раздеваться без дополнительных ремней было куда проще и приятнее — такое нетерпеливый Леви особенно ценил. А если ему хотелось Эрвина в этой кожаной сбруе — что ж, никто не запрещал натянуть её в полутьме командорской спальни хоть на голое тело. Леви сглотнул слюну, невольно вспомнив, как хорош был Эрвин в одних ремнях, перетягивающих стройный, мускулистый корпус и туго обхватывающих крепкие бёдра. Как мучительно сладко сжимал кулаки на скрученных за спиной руках. С каким пошлым звуком оттянутая полоска ремешка шлёпалась об разгорячённую кожу. И как обжигал взгляд потемневших от желания глаз, такой пристальный и тяжёлый из-под густых бровей и разметавшейся, налипшей на лоб чёлки.  — Ты в порядке? — заботливо спросил Эрвин, коснувшись его плеча. — Леви?  — А? — Леви вскинул расфокусированный взгляд, возвращаясь в реальность. — Да. Нормально. Он предпочёл бы сейчас оказаться в полумраке своих грёз и воспоминаний, наедине с тем, страстным и бесстыдным Эрвином. Но и этот — обманчиво-невинный, такой мягонький в тёплой шинели — тоже сойдёт. Конечно же, сойдёт. Леви любил Эрвина любым.  — Иди сюда, — сказал он кратко и, привстав на мысочки, дёрнул командора за шарф, согнул его и грубо впился в шершавые от мороза губы. Эрвин только улыбнулся в поцелуй, отвечая нежно и преступно сладко, согревая лицо своим жарким дыханием.  — Это тебя мысль о грязи так завела? — иронично осведомился он, когда Леви, спустя тысячу ударов сердца, ослабил хватку на шарфе и позволил отстраниться.  — Нет, — севшим голосом ответил Леви, пытаясь отдышаться. — Мысль о ремнях. Эрвин снова улыбнулся — по-мальчишески задорно — и пошёл обратно к снеговикам.  — Захотел меня связать? — весело осведомился он и вскинул свободную руку над головой, словно предлагая связывать прямо здесь и сейчас. — А поцелуешь запястье, если я его натру?  — Тупой вопрос, — тихо буркнул Леви и направился к дереву рядом, чтобы поколупать с него кору. — Я тебе что угодно поцелую. Эрвин обернулся, многозначительно приподнял одну бровь и, наткнувшись на скептический взор, невозмутимо принялся втыкать ягоды шиповника в лицо снеговика. Те складывались в недовольно искривлённый рот с опущенными вниз уголками.  — Какое безобразие, — отвлёкшись от ковыряния древесного ствола, прокомментировал его творчество Леви. — Ты сам всегда говоришь, что у меня маленький ротик. А это что за оскал?  — Это кровожадная пасть Пожирателя Психики Новобранцев, — охотно пояснил Эрвин. — С тех пор, как я сделал тебя капитаном, ты вызываешь ужас даже в самых отважных сердцах.  — Тьфу, — Леви закатил глаза и, подойдя к своему мелкому снеговику, с силой воткнул ему в лицо две широкие полоски коры.  — Глаза? — догадался Эрвин, подходя поближе, чтобы оценить предельно тщательно.  — Брови.  — Не такие у меня брови!  — Такие, такие, — Леви мстительно ухмыльнулся, подтыкая куски коры снегом, чтобы не отвалились. — Ты б видел, какую ты страшную рожу иногда делаешь. Не то что новобранцы — титаны пугаются. Так что я твоему снеговику ещё польстил.  — Страшную рожу? — переспросил Эрвин, недовольно сложив руки на груди. — Это как?  — Это когда орёшь «ВПЕРЁОООД!», выезжая за ворота, — пояснил Леви. — И иногда — когда кончаешь. Ты думал, почему я отворачиваюсь? Эрвин состроил неподражаемую гримасу.  — Иногда не знаю, куда прятаться от твоих слов, — цинично посетовал он.  — Но это правда, — сочувственно похлопав снеговика по плечу, сказал Леви. — Хочешь — поставь зеркало в изголовье койки, сам зацени. Эрвин промычал что-то неопределённое, отвернулся к своему снеговику и, отряхнув руки, аккуратно прилепил над «кровожадной пастью» две тонкие веточки, отломленные ранее от куста.  — А вот это — твои брови, — пояснил он, ласково прилаживая веточки пальцем.  — Ну правильно, — Леви вытянул шею, оценил работу и одобрительно кивнул. — Красиво. У меня они аккуратные, не то, что твои щётки.  — Да хватит уже насмехаться над моими бровями, — с притворным огорчением вздохнул Эрвин.  — А кто насмехается? Я люблю щётки. Щётки, швабры, метёлки… Эй! — Леви едва успел увернуться от брошенного снежка. — Сапогом в рожу захотел?!  — Не дотянешься.  — Проверить хочешь? — возмутился Леви, опасно сузив глаза.  — Смотри, штаны не порви в шпагате, — продолжал издеваться Эрвин.  — Я щас ТЕБЕ штаны порву! — Леви, подойдя, зло уставился на него, задрав голову. — На жопе! Эрвин смотрел сверху с миролюбивой и невозмутимой улыбкой.  — Целенаправленно, или просто для красоты? — уточнил он.  — Целенаправленно, — прошипел Леви. — Снегу туда напихаю! Эрвин приподнял бровь.  — В штаны, а не в жопу, — уточнил Леви, раздражённо дёрнув уголком рта. Эрвин рассмеялся.  — Какой опасный, — сказал он, коснувшись кончика шарфа Леви и невесомо перебирая его бахрому. — Ты точно не титаний детёныш?  — А хрен его знает, — мгновенно успокоившись и умиротворённо сощурившись, Леви поймал его большую руку своими и тихо поскрёб через перчатку. — Но тебя бы я сожрал. Эрвин смолк и смотрел на него долго, внимательно и так сосредоточенно, словно читал крайне важное послание. Пар из их ртов смешивался и поднимался в пронизанный солнцем воздух. Где-то неподалёку запиликала пичужка, по дурости решив, что наступает весна. И Леви подумал — сколько же сотен раз за прошедший год они вот так глупо, в шутку ссорились, цепляли друг друга, поддевали, чтобы потом одним словом прервать вдруг спор, поняв, что нет во всех этих словах никакого иного смысла, кроме «я хочу тебя».  — Давай хотя бы снеговиков доделаем, — усмехнулся Эрвин, наконец. — Мы ведь от силы час гуляем, не проветрились толком. Подышим воздухом, закончим снеговиков, — и вернёмся в замок. И кстати, потом ты предлагал поработать с документами.  — Я не…  — А вечером, — Эрвин перебил его одним жестом, — я полностью в вашем распоряжении, капитан. Леви фыркнул. Он терпеть не мог бумажную работу, не выносил всю эту бюрократию, мелочность, волокиту. Ладно ещё письма, которые люди пишут друг другу, не желая или не имея возможности навестить и пообщаться лично. Но вот мелкие рапорты, заявки, запросы и претензии можно было легко перевести в устную форму. Леви никак не мог уразуметь, почему вообще Эрвин лично занимался всей этой ерундой. Ладно какие-то важные вещи, официальные документы, переписка с главнокомандующим — но вот эта ерунда ему для чего? Неужто нельзя на других перевалить? Но Эрвин был бы не Эрвин, если бы не контролировал каждую мелочь. Это одновременно и бесило, и восхищало. И Леви иногда соглашался помочь ему с бумажной работой с единственной целью: чтобы Эрвин поскорее освободился, и можно было взять его и утащить куда подальше от этой ерунды. Повалить на жёсткую кровать, приземлиться сверху на большое, разгорячённое тело, и целовать, кусать, облизывать, ощущая мягкие прикосновения широких мозолистых ладоней к своим бокам, спине, пояснице…  — Ладно, — сказал Леви, прикрывая глаза. — Чёрт с тобой. Давай доделывать снеговиков.  — И ты не будешь лепить никаких вульгарностей, — пользуясь его временной податливостью, распорядился Эрвин. — Закончим лица, воткнём палки вместо рук — и пойдём отсюда.  — Любишь ты командовать, — с лёгким недовольством заметил Леви, неохотно кивая. Он и так не собирался лепить ничего провокационного — в конце концов, в роще и правда гуляла солдатня. Леви дразнился исключительно из принципа. И продолжал бы дразниться, но сейчас Эрвин был уж слишком красив: волосы словно светились в солнечных лучах, тёплый взгляд отражал бесконечность высоких небес, а на губах играла лёгкая, беззаботная улыбка, такая редкая для обычно строгой физиономии. Ссориться с ним совершенно не хотелось — чтобы видеть эту улыбку как можно дольше. Такой беспечный, с зарумянившимися на морозе щеками и покрасневшими ушами Эрвин казался почти подростком. Рядом с ним даже мёртвый заснеженный лес выглядел приятно и живописно. И Леви подумал, что, продлись прогулка ещё пару часов — и он полюбит зиму. Не удержался и снова потянул Эрвина за шарф, заставляя склониться для поцелуя.