Sound of silence

«Fools, — said I, — you do not know: Silence like a cancer grows! Hear my words that I might teach you, Take my arms that I might reach you!» — Disturbed, The Sound of Silence

Свет. Энигма Комбинации была металлической оправой в руках Саундвейва, кристаллическим ядром в оправе, невыносимо прекрасным светом в этом ядре, и этот свет охватывал его всего. Даже будучи аутлайером, со всеми модификациями кассетника, Саундвейв был всего лишь кибертронец, всего лишь автомобиль, и этот свет — эта мощь — расщепляли самую его суть, разрушали тело, вплавляя посягнувшего на святыню в самую ткань бытия. Что же! Он знал, на что шел, и приветствовал вселенную в своем корпусе, в своей искре, а по ту сторону эфемерной завесы связиста приветствовали кибертронцы всех размеров и мастей, звал погибший Рэвэдж… На второй день — ПОЗЖЕ он понял, что это был второй день — Саундвейв очнулся. На третий понял, что Послеискрие не приняло его, и что он может наблюдать за всеми на Земле и вокруг, на новых колониях, со скоростью мысли пересекая пространство Солнечной Системы; на четвертый же день он твердым шагом вошел на территорию Метроплекса, вполне живой и осязаемый, и тихо улыбался за своей непроницаемой маской, когда Виндблэйд со товарищи бросилась его обнимать. — Я понял! — взволнованно заявил ученый Джетфаер. Столько времени прошло, а белому шаттлу все так же важно было не только познать не описанное до сих пор наукой, а чтобы другие УЗНАЛИ об этом. Саундвейв видел, и в первый раз это показалось ему… милым? — Казалось, Энигма Комбинации расщепила твой корпус, — говорил Джетфаер, осторожно держа руку связиста в своих огромных ладонях, — но связи между частицами живого металла сохранились! Ты контролируешь себя на молекулярном уровне… Нет, меньше! Ты, вероятно, способен полностью менять форму, структуру, даже плотность собственного тела мгновенно, без помощи кабины регенерации! Первый идеальный трансформер, шейпшифтер… — Частица, — спокойно кивнул Саундвейв, — и в то же время волна. Как фотон. — «Soundwave», — распахнул голубые глаза Джетфаер. — Да. *** Ему понадобился еще почти месяц, чтобы обжиться на Земле. Особенно теперь, в отсутствии Оптимуса, кибертронцам требовалось публичное присутствие новых лидеров: Пиры Магны, Виндблэйд, Совета миров. А лидерам этим требовался достойный советник и союзник от составлявших немалую часть народа десептиконов — то есть, Саундвейв. Потому-то только через месяц… нет, он всегда помнил, но только через месяц его руки дошли до крайне важного дела. Связист уже раз пересек завесу между миром живых и — не Послеискрием, как он понимал теперь, а инфрапространством, ИНФОпространством, какое свойственно всем живым планетам и каким Энигма Комбинации временно окутала Землю. Теперь ему и связанным с ним бесстрашным кассетам предстояло повторить этот подвиг: Саундвейв намеревался навестить Юникрона. Да, гигантская хищная планета была плодом настоящего гения. Примиренная с кибертронским народом с помощью все той же Энигмы, она безупречно встроилась в Солнечную систему, заменив собою все поглощенные ранее газовые гиганты; не будучи астрофизиком, Саундвейв однако же подозревал, что планета к тому же неким образом корректирует возникший гравитационный дисбаланс. Обретя свое новое место под Солнцем, Юникрон дремал; величественные кольца из множества крупных и мелких астероидов окружали его, клыкастая пасть расслабленно сомкнулась. Это была лучшая, самая бескровная победа во всей карьере Саундвейва — и тот собирался сделать ее еще лучше. Идеальной. Связисту теперь не нужно было времени, чтобы перенестись на край обновленной Солнечной системы: он совершил это мгновенно. «Гермес», дразнила его делегатка Земли — Марисса Фэйрборн, очень интеллигентная и начитанная женщина. «Вестник богов.» Что же! В этом была доля правды — и доля иронии, потому что богом Саундвейва всегда была идея, был гуманизм; а тот, кого другие долгое время считали вестником богов и даже божеством, ждал его по ту сторону завесы. Оптимус Прайм был первым и единственным, кто видимо встретил Саундвейва, когда золотая поверхность Юникрона исчезла перед его взором, как будто проекция — когда связист направил силу своей мысли в глубины планеты. Все, что и кого пожрал Юникрон, было там. — Друг мой! — воскликнул Оптимус. Воистину, оптимистичное суждение. Брат, рожденный той же планетой, в последнее время — соратник, но друзьями Саундвейв называл очень и очень немногих. — Моя работа здесь: не окончена, — сухо констатировал связист. — Но как?.. Саундвейв молча поднял руку: на несколько секунд она превратилась в пушку Шоквейва, в когтистую руку сикера, развеялась на частицы и снова собралась в обычную темно-синюю руку, его собственную. Продемонстрировать иногда было проще, чем объяснять. — Ты… трансформировался! — Я трансформировался, — терпеливо кивнул связист. Они понимали друг друга, это он знал как факт. Когда Оптимус хотел, он мог схватывать весьма сложные вещи на лету — по крайней мере, когда не принимал желаемое за действительное или не заменял логику магическим мышлением. — Я считал Шоквейва эталоном кибертронца, — провозгласил Оптимус, — за его гений и несгибаемое стремление к цели. Я ошибался. Идеальный кибертронец… — он сделал шаг навстречу и положил обе ладони на плечи Саундвейва. — Это ты, мой друг. Что же, это было даже приятно. (На предплечье Оптимуса, оказавшемся у самого лица Саундвейва, красовалась свежая ссадина.) — Но, — взволнованно продолжал Оптимус, — зачем? Думаю, ты неверно понял цель моего пребывания здесь. Я… балансир, если хочешь, сдерживающий фактор… «Как земные девы, которых отдавали в откуп змею.» Этого он не произнес, но перед Саундвейвом было достаточно промелькнувшей мысли. У них всех теперь были СВОИ земные легенды. — Я нужен здесь, меня не надо СПАСАТЬ. Хлоп. Саундвейв легко отбросил его ладони со своих плеч и раскрыл деку: — Думаю, ТЫ неверно понял цель МОЕГО пребывания здесь, Прайм, — отрезал он. — Рамбл, Френзи, Лазербик, Баззсо! Операция: обратный захват! Трансформация кассет шаг за шагом оттесняла Оптимуса прочь. Один за другим, сокомандники Саундвейва покинули деку и молча растворились в окружающих дебрях: каменных обломках Дивизиуна, Эвкарии, всех поглощенных Юникроном миров. Вот зачем и КЕМ прибыл Саундвейв — за теми немногими, которых не удалось телепортировать на Кибертрон титанам и бесстрашной команде Уилджека. Им, и только им он должен был стать проводником обратно в мир живых. Оптимус же должен был остаться, и если он наивно считал это решение своим, то Саундвейв не собирался с ним спорить. Зачем? Он пришел не забирать и не уговаривать, а говорить; можно сказать — с визитом вежливости… И не к одному только Оптимусу. Даже достигнув мыслимого максимума своих способностей, Саундвейв не мог бы точно сказать, когда рядом с ними ПОЯВИЛСЯ Юникрон: попросту потому, что тот и не ПОЯВЛЯЛСЯ. Тело и разум гиганта окружали кибертронцев с самого начала; потребовалось только время — совсем немного времени! — чтобы хозяин ЭТОГО инфопространства сфокусировал свое внимание на незваном госте. Ощутимое присутствие сгущалось массивной золотой стеной, концентрировалось, уже заметное чуткому связисту, пока не стало наконец явно видимой фигурой: все еще огромной, но куда меньше титана или гештальта, ростом только (только?) втрое больше Оптимуса. (Хотел Саундвейв или нет, но в этом расплывчатом лимбе именно Оптимус служил ему главным ориентиром и отправной точкой измерений.) — Кибертронец, — свысока констатировал Юникрон, презрительно щуря бирюзовые глаза. — Как ты и я, — возразил Оптимус, лукаво заглядывая вверх. Здесь его лица не скрывала маска: лидер автоботов не иначе как нарочно оставил ее на Земле. Ее — эту последнюю память о нем — торжественно похоронили вместе с павшими в битве против Максималов, но главная причина была не в этом. Оптимус с упоением отдавал все, за что цеплялся со дня ковки — авторитет, врожденное главенство, гордую неприступность — и наконец нашел того, кто силой вырвет эти привилегии из его рук. Того, кем честный и добрый в глубине искры Мегатрон ему стать не захотел. Саундвейв смотрел и видел все: как беспечно смеялся Оптимус, пока кончики когтей Юникрона едва не вспарывали покрышки за его спиной; слышал тихие нити беззвучного разговора: укоризненно-шутливое «Ай-яй, не при госте же!» Недоверчивое, ревнивое «Что ему здесь нужно?» Видел, как волнительно вспыхивала искра Оптимуса, когда Юникрон швырял того, точно тряпичную куклу, сколько раз автобот лежал растерзанным, истекая энергоном, терял сознание от боли и поутру снова просыпался целым, потому что таковы были законы этого странного места: измочаленный физически, но в экстазе от сбывшихся наконец извращенных мечтаний о собственном мученичестве, искуплении и примирении, об озлобленном враге, которого он самолично приручит и исправит! Видел, как Юникрон рычал, изрыгая поразительно литературные оскорбления, а ночью — зажмурившись, как бы втайне от самого себя — обнимал «жалкую жестянку», прятал лицо на плече спящего Оптимуса, чтобы хоть на несколько часов забыть свое одиночество: смертельно уставший, опустошенный, бесконечно маленький и бессильный в этом огромном чуждом корпусе, в этой вечной не-жизни, на которую обрек себя сам. Теперь же, какой-то земной месяц спустя, эти двое более всего напоминали старую пару коньюнксов, вполне довольных и довольствующихся своим положением. Оптимус — ОРИОН — все так же декламировал единственному слушателю высокопарные, самовлюбленные речи, Юникрон лениво фыркал на него — совершенно без уважения, но и без особого запала. Его ненависть иссякла, догорела: «проклятый кибертронец» из тренировочного манекена, на котором Юникрон вымещал свой гнев, превратился в привычную… можно даже сказать — любимую игрушку. Не нужно было телепатии, чтобы видеть, каким бережным и притом ревнивым жестом золотые когти гиганта сомкнулись на корпусе Оптимуса, который только что ранили, теперь лишь подгребая его поближе и предупредительно отгородив от Саундвейва, будто связист хотел украсть и ЭТУ добычу. «Что ему нужно?» Не Оптимус, и точно не произнесенные вслух вопросы. — Я пришел сказать: жизнь идет, — привычно ответил на чужую невысказанную мысль Саундвейв. Даже по лицу Юникрона — удивительно подвижному, живому лицу — было заметно, что эти слова попали в цель. Но он все так же не мог до конца простить гибель своего народа, смириться с мирной жизнью — кибертронской. — Жизнь, но какая? — спросил он, уже не презрительно, а с напряженным вниманием щуря бирюзовые глаза. — Такая, — твердо сказал Саундвейв, — какая должна была всегда. Все инстинкты вторичны, завоевания бессмысленны, все творение стремится к единству! — Расскажи мне об этой жизни, кибертронец! — Лучше: я могу показать. Связист улыбнулся за маской: все шло по плану, и он был готов. Единство! Так можно было описать происходившее на Земле месяц назад, теперь же на эфемерном экране, по воле «вестника богов» появившемся прямо посреди изломанных скал. Вот изрядно помятые Диноботы выбирались из-под развалин Белого Дома, вожак Снарл пересчитывал команду: «думал, убьемся насмерть с этим катером!» Вот Космос и кассеты с разрушенной станции говорили с Уили — еще одиночка в их маленькую компанию (к тому же, Саундвейву нравилось, как маленький автобот рифмует). Вот самолеты: Тандеркрэкер уснул на каких-то коробках в госпитале, где ремонтировали спасшего его Скайварпа, потому что сикеры своих не бросают… И Астротрейн, который не сикер, но вроде бы тоже свой. Простодушный (при всей своей злопамятности) шаттл послушно следовал за любым десептиконским офицером; это в конце концов чуть не погубило его, но судьба решила иначе: его зараженные новообразным техновирусом и потому живые обломки нашли люди, хотя бы ради исследований, а собратья-кибертронцы — воссоединили и вернули к (недовольному, как обычно) бытию. А вот Хромия тащила на ближайший корабль раненого Айронхайда, снова угодившего в самую гущу битвы, а на Земле их встречала Виндблэйд и смеялась сквозь слёзы: мол, живы мои два дурака! — Ой, не могу, — фыркнул Френзи, тихонько вернувшийся с целой кучкой поглощенных Юникроном дивизьенцев. — Роман «Жених ситиспикерши», постановка-лайв! — Ты читаешь бульварные романы?! — наигранно ахнул Рамбл, будто близнецы не проводили каждую свободную минуту вместе и не знали друг друга, как собственные пять пальцев. Они даже вернулись в одно время и оба привели одинаковое число потеряшек: в инфопространстве, заметил Саундвейв, их комичное сходство утрировалось до абсурда. — А что, в романе-то доля правды, выходит? — мягко спросил их связист. Захваченный чужими воспоминаниями Юникрон совершенно не замечал — или НЕ ХОТЕЛ замечать их. Единство! Самолеты и наземные, Максималы, ситиспикеры и титаны… Замер и Оптимус. Вражда двух титанов-городов, неизвестная Юникрону, красной нитью прошла через миллионы лет войны; тем значимее для лидера автоботов было видеть, как Метроплекс держит на руках Триптикона, осторожно спускаясь обратно на Землю. Юникрон был опасным врагом даже для гигантских титанов, но Триптикону повезло: рана его была страшна, но не смертельна, а заклятый друг — Метроплекс — не собирался бросать его здесь, на орбите, среди космического мусора. — Больше никогда, — тихо, как он думал, пообещал Метроплекс, разумея те времена, когда посчитал более простым и разумным заключить ящера в недрах Кибертрона, чем пытаться справиться с его звериным нравом. Триптикон только рассмеялся: — Лазеры из глаз, а? — эта деталь Юникрона, чуть не погубившая древнего динозавра, поразила его воображение даже больше, чем размеры хищной планеты. — Лазеры из глаз, — кивнул, улыбаясь, Метроплекс. О самом важном они не говорили: о дружбе и единстве, о прошлом и будущем, о ждущих на Земле камьенских искорках. Титанам никогда не нужно было много сложных слов. Единство! Кибертрон плотной сетью наложился на всю Солнечную систему, сплелся с нею. В Северной Дакоте, у горы Рашмор, под чутким наблюдением своих ситиспикеров вновь спал Метротитан; горстка эвкарийцев и максималов, решивших остаться с ним на Земле, бродили по городу и лесам, пробовали новые альтмоды земных птиц и зверей. Остальные вместе с Эмиссари перебрались на Марс, где их уже встречал Каминус со своими детьми. С трудом восстанавливающийся, проржавевший Эмиссари все так же не мог передвигаться самостоятельно, но ни часу больше не желал оставаться на зеленой органической планете. Сумев наконец шевелить руками и разнообразными манипуляторами, он навязчиво ковырял собственную краску внутри и снаружи, иногда бредил и звал сначала Прайму, потом Бамблби — по-собачьи верный и отчаянный, он запомнил новое имя, но понимал ли разницу? Потерявшие своего титана пророчицы-паучихи во главе с Блэкарахнией с радостью взяли на себя заботу о нем, Каминус говорил со своим собратом, успокаивал его, но всем им еще предстояла поистине гигантская работа. Навитас и прочие титаны Велоситрона устроились на Луне: люди все равно толком не использовали свой спутник, а велоситронцам она пришлась как раз, и пустоши ее даже не горели от невыносимого света звезды, удивляя старую титанессу. — Еще кружочек, еще кружочек, — привычно повторила Навитас, миллионы лет убегавшая от огня, и крепко задумалась, растирая гусеницами белесую пыль. Мыслить ей становилось уже легче, но еще недостаточно, чтобы не зависать от самых элементарных задач. — Еще кружочек… или уже нет? — Уже нет, — ответил техник Клокер и, мягко похлопав по клавиатуре в ее рубке, вдруг расплакался. И органики — люди Земли, призмозианцы, разношерстные элонийцы — они кишели везде, чистили и чинили, помогали и принимали помощь, смеялись и играли, катались в услужливо предложенных кабинах кибертронцев. — Как ЭТО может быть? — хрипло спросил Юникрон, не отрывая взгляда от экрана. — Как я узнаю, что это не ложь? Как же просто было читать его! Как понятно даже невооруженным глазом — или ухом — что он сам вот-вот разрыдается. — Ищи ответы в себе, — тихо, проникновенно проговорил Саундвейв, отлично зная, что переходит последнюю грань, что это СЛИШКОМ. — ВОН! — взревел Юникрон, сжимая кулаки. — ВОН ОТСЮДА! Даже не зная, что имеет дело с телепатом, он не допускал и дроби возможности так выворачиваться наизнанку перед незнакомой «жестянкой»; глубоко затронутый, реагировал на это прикосновение безумной злобой — как любое существо, у которого уже отняли слишком многое. Юникрон не хотел НИЧЕГО из этого: нечаянного родства с давними врагами, чуждый корпус, к тому же способный, как у любого титана, нести в себе и на себе новую кибертронскую жизнь — невероятное кощунство! Навязанных кибертронским глубинным кодом инстинктов… Того раза, когда Оптимус вообразил, что может безнаказанно щупать лезвия шреддера в груди Юникрона — «мы НЕ ГОВОРИМ про случай со шреддером!» — бесстрашно сунув туда руку до самого локтя, и Юникрон настолько взбесился, что мог бы противостоять инстинкту, говорящему: «укуси!» Но не стал, а только с тошнотворным удовлетворением чувствовал, как разлетается на клочки чужой металл. Оптимус удивительно хорошо переносил повреждения. Юникрон все чаще появлялся в образе кибертронца. Саундвейв видел все их изъяны, сцепившиеся, словно детали головоломки, весь их самодостаточный, болезненный симбиоз, и поэтому Юникрон стыдился его и орал: «вон!» И Саундвейв, со всеми своими кассетами, всеми эвкарийцами и дивизьенцами последовал этому приглашению, исчезнув на месте, как будто его и не было, оставляя необычных единенных — а ими Оптимус и Юникрон по сути были — наедине друг с другом. Это не был его последний визит.