Море

Море внешне безжизненно, но оно полно чудовищной жизни, которую не дано постичь, пока не пойдёшь на дно. Бродский Он спал на дне моря, в тяжелой глубинной темноте. Покоился в иле, закутанный в черные одежды, будто в саван.  Он спал давно, но это не мешало ему выглядеть усталым — темнели глазные впадины, вздымались скалистыми уступами скулы, лежала росчерком-напоминанием о забытых утратах складка меж бровей. Самые храбрые из глубоководных рыб подплывали иногда поглядеть на спящего, поклевывали широкий черный рукав, в ужасе вздрагивали от легчайшего его движения и уплывали восвояси — рассказывать сородичам о своем подвиге. На дне морском спящий считался опасной реликвией забытых времён, осколком таинственного и грозного прошлого. Поколения морских существ, живых и мертвых, сменялись, и уже никто, кроме самых древних рептилий, не помнил, кто он и откуда взялся. Снилось ли ему что-то? Никто не знал об этом. Но в ненастные дни жены рыбаков, собравшись у очага, рассказывали детям о человеке, спящем под водой, и о том, как чернеет и гудит море, когда он хмурится во сне. И шум волн заменяет ему дыхание. Поговаривали, что иногда он открывает глаза и смотрит вверх, неподвижный, и в его взгляде — мертвая пустота. Потом он снова закрывает глаза, засыпает, и море вздыхает, укрывая его и пряча. Шли столетия. Поплыли над спящим круизные лайнеры, понеслись легкие яхты. поползли, тяжело оседая в воде, гигантские грузовые суда. Все оживленнее делалась морская гладь, все ярче сиял по ночам берег. А человек на дне моря все спал, погребенный в иле, и никто из немногих существ, еще помнивших о его существовании, уже не ждал, что он проснется. Даже для старух-черепах он стал не больше чем суеверием. Изменились и рыбачьи легенды, люди забыли имена, когда-то наводившие на них ужас.  Напрасно. Однажды что-то вздрогнуло в море, совсем легко, будто кто-то бросил в воду монетку. Человек на дне открыл глаза. * * * Начиналась весна, и на берегу моря было прохладно и ветрено. На уединенном пирсе, отгороженном от городского предместья стеной скал, два старика ловили рыбу. Ее в тот день было много, она металась в воде целыми косяками, будто что-то ее спугнуло, и старики не торопились домой. День подходил к концу, и солнце, алое, как воспаленный глаз, зависло над горизонтом, когда из воды слева от пирса вынырнула темноволосая голова, сверкнули в сумерках желтоватые глаза. На мгновение болезненно бледное лицо обратилось к небу, где загорались первые звезды. Потом из воды появились и плечи, обтянутые темной тканью. Рассекая воду, на сушу выходил высокий молодой мужчина с неестественно длинными волосами, худой и такой мрачный, будто каждый день рождался из вод, как Афродита, и это успело порядком ему надоесть. Старики замерли, наблюдая его приближение. Оказавшись на прибрежном песке, мужчина неприязненно взглянул на свои босые ноги, тряхнул широкими рукавами и поморщился с досадой, когда с ветхой ткани посыпались брызги и ракушки, рукав треснул, из-под него показалась молочная белизна плеча. Глянув на стариков желтовато и незаинтересованно, он отжал свои бесконечные волосы, откинул их за спину и побрел вдаль, в сторону города. Постепенно его высокий силуэт угас, смешался с сумерками и городскими огнями, мерцавшими вдали. Старики переглянулись. Помолчали. — Какой-то фильм снимают, наверное... — пробормотал наконец один. — Надо было сфотографировать, — с облегчением закивал другой. — А лучше видео снять. Для внучки. Это, наверное, один из ее кинокрасавчиков был. Она по ним с ума сходит. * * * На детской площадке в городском парке было безлюдно. У дорожек горели фонари. Как в любом предназначенном для веселья месте, веселья полностью лишенном, здесь было жутковато — слишком тихо, слишком пусто, так пусто бывает только тогда, когда что-то таится рядом, ждет. Но домой А-Си не хотелось. Дома воцарился новый мамин бойфренд, и искать с ним общий язык было попросту лень. Так что А-Си сидела на качелях, скрестив ноги в щиколотках, и листала видео с любимым айдолом, мечтая и даже немного молясь, чтобы с ней случилось что-нибудь чудесное. Поскрипывали качели, ветер шумел в кронах деревьев. Что-то таилось в темноте, как кот, готовый к прыжку. Моргнул фонарь, в кустах что-то зашуршало, ахнуло, и А-Си вжала голову в плечи, сунула нос в шарф, но не отвлеклась от телефона: она отказывалась бояться. И вдруг пространство будто замерло на вдохе: все затихло, отодвинулось, присмирело.  А-Си подняла глаза и вздрогнула, едва не выронив телефон. В паре шагов от нее сидел на скамейке парень в какой-то несуразной, мешковатой черной одежде. Странно, что она не заметила его приближения. Он натянул на узкую босую ступню черный кед, не заботясь об отсутствии носка, и приступил к шнурованию. Фонарь облизывал его рыжим светом, обозначая золотистыми линиями крутую скулу, хмурую бровь, выхватывая из темноты бледную ловкость пальцев. Волосы, прямые и очень длинные, были убраны за уши и казались немного влажными. А-Си замерла, приглядываясь. Было в незнакомце что-то, что отличало его от других взрослых: что-то прохладное, темное и тягучее, что-то от долгих дождей, когда на улицу не выйдешь, а дома уютно и сумрачно, и можно целый день играть или читать книжки. Парень упаковал правую ногу и приступил к левой. Ночь вокруг, казалось, замерла, наблюдая вместе с А-Си.   И тогда незнакомец вдруг глянул на нее исподлобья: черные глаза под прямыми росчерками бровей были похожи на полное затмение с золотистой аурой. Или это отражался в них фонарный свет? Взгляд был пристальный, обволакивающий, затягивающий, как водоворот. — Ты кто? — тихо спросил незнакомец. — Я А-Си, — пробормотала А-Си. — А-Си, расскажи-ка мне об этой штуке, — и незнакомец указал на телефон у нее в руках. * * * На следующий день Жао Чунь, сорокалетняя врач-косметолог, сдала родительский дом в городском предместье красивому парню с длинными волосами и тяжелым взглядом. Жао Чунь увидела его на побережье — он сидел у моря и смотрел вдаль — и первым делом заметила, какая превосходная у него кожа: гладкая, белая, как отполированный алебастр. Утром на набережной Жао Чунь искала тишины — в последнее время она много болела, мало спала и бесконечно устала. Поэтому она заметила еще кое-что: люди, гулявшие поблизости, будто бы обходили незнакомца стороной, пространство вокруг него оставалось пустым и тихим, казалось даже, что естественные звуки города глохли рядом с ним, оставался только шум волн, похожий на дыхание. Жао Чунь села неподалеку, постаравшись соблюсти почтительную дистанцию, и они встретили рассвет молча. Поглядывая на резкий профиль в зыбком утреннем свете, на длинные волосы, которых касался ветер, на странную мешковатую одежду, она думала: может, это знаменитость, скрывающаяся от толпы? Может, сын владельца корпорации, лишенный наследства? Вдруг из-за чужих интриг он потерял свою любовь? Иначе почему он так холоден, так чужд всему живому? Жао Чунь стало жаль незнакомца. А может, просто захотелось прикоснуться к тайне. Она давно сдавала родительский дом — старый, полный воспоминаний, — сейчас он пустовал перед сезоном и лез разинутыми пустотами своих комнат в ее сны. Ей вдруг показалось, что было бы облегчением отдать его на время этому человеку, если ее догадка верна и он прибыл издалека. Она сама не понимала, как решилась подойти и изложить свое предложение. В конце она почему-то — странный порыв — слегка поклонилась. Уже через час она отдала ему ключи. По дороге домой, постукивая пальцами по рулю и рассеянно следя за сигналами светофоров, она поймала себя на лишенном всякой логики ощущении, будто не она помогла ему, а он ей. Напевая что-то под звуки радио, она размышляла: надо заехать к нему завтра, оформить документы, познакомиться — она ведь даже имени его не спросила.  Что вообще на нее нашло? Но стоило Жао Чунь переступить порог дома, как она совершенно забыла о своих планах, и даже облик нового квартиросъемщика вдруг стерся из ее памяти. С ней осталась только легкая искристая радость, причину которой она никак не могла вспомнить. Но разве не может быть у человека хорошего настроения просто так?