Море

Волосы Хэ Сюаня за уйму лет нисколько не изменились — густые, гладкие, такие черные, будто отталкивали свет. Но лицо было неуловимо иным: более резким, бесконечно знакомым, мертвым. Была ли на этом лице ненависть? Цинсюань искал и находил только усталость с примесью раздражения, сизые тени под тяжелыми веками. Бросив короткое “пойдем”, Хэ Сюань повел Цинсюаня в гостиную, достал из серванта чашки, сам откупорил вино. В комнате было сумрачно, окна скрывались за занавесками, зеленая мягкая мебель казалась вылинявшей. За окном лил дождь, было холодно, как на кладбище. Хэ Сюань сел в кресло у камина с предельно дурацкой кружкой с котом и утонул в полумраке, только лицо и руки выступали из него белыми пятнами.  Было тихо. У Цинсюаня оставались диван и второе кресло, но он устроился на полу и занялся растопкой камина. Сердце быстро колотилось о ребра, мысли беспорядочно метались в голове, как напуганные птицы, и хотелось занять чем-то руки. Хотелось заполнить чем-то тишину, и Цинсюань рассказал об устройстве современного мира, камерах и отслеживающих устройствах, о мобильной связи и интернете, так похожем на божественную сеть, о ютубе… — Сейчас! — огонь разгорелся, и Цинсюань бросил кочергу, метнулся по комнате, нашел пульт, включил телевизор, чтобы показать мультик про мрачного водяного, а когда водяной влюбился в прекрасную принцессу, рассмеялся и выключил, и, размахивая пультом, стал пересказывать шутки, объяснять, будто оправдываясь, почему мультик так ему понравился. Картинка с нарисованным женским лицом повисла ярким пятном в сумраке комнаты.  Хэ Сюань не отвечал, но его хмурые брови приобрели озадаченное и — да! — заинтересованное выражение. Вино оказалось вкусное — терпкое, прохладное, — Цинсюань одним глотком осушил свою кружку.  Снова усевшись у камина, он попытался подступиться главному через историю про корабли, про свои чересчур интенсивные с ними отношения, но главное выскальзывало, утекало во внутренние выбоины, пряталось в узкий просвет между сердцебиениями. В отчаянии Цинсюань пнул кочергой распадающуюся древесину и переключился на паромные бары с их тягучим покачиванием и постукиванием чайной ложечки в чашке. Потом рассказал про чаек — тупых, наглых, красивых чаек над заливом.  А Хэ Сюань всё смотрел — его взгляд из-под отяжелелых век казался темным и цепким, — и иногда коротко, негромко уточнял: “Соединяет материк и острова?”, “С сахаром?”. Волосы черными водорослями змеились вокруг чуть оттопыренных ушей. Камин уже полыхал, как портал в ад, опалял Цинсюаню щеки. На стене сухо щелкали часы — время продолжало течь.  — А почему ты не ешь? — Цинсюань бросил кочергу и пару раз щелкнул по запястью резинками браслетов, возвращая себе ощущение реальность. — Остывает же.  — Не хочу. — А я так надеялся, что мне удастся соблазнить тебя едой, — он улыбнулся. — Это не обязательно. Хэ Сюань подался вперед из тени. На его бледных пальцах, сжимавших чашку, виднелся след от пролитого вина, похожий на кровь. Цинсюаню захотелось слизнуть его. Нет, просто стереть, аккуратно стереть салфеткой. Этот след навязчиво напоминал о прошлом, о смерти, которой Цинсюань не знал. Подумалось, что, будь это кино, его смерть выглядела бы в точности как Хэ Сюань — мокрая и босая, усталая от тысячелетней погони. Подумалось, что в таком возрасте общение со смертью даже естественно, даже желательно, и да, именно его Цинсюань и желал. Вот только сделать бы его более содержательным, произнести бы слова, которые он подбирал, повторял про себя тысячу лет, тяжелые, как камни, затонувшие под толщей других, легковесных, ничего не значащих. — Еще я надеялся, что ты меня выслушаешь, ты не представляешь, как давно и как много я хочу тебе сказать, — выдохнул он скороговоркой.  — Я тебя слушаю, и уже довольно долго, — на мертвенно-бледном лице Хэ Сюаня появилось насмешливое выражение, бесконечно знакомое. — Если не ошибаюсь, мы остановились на чайках.  Ни с того ни с сего он протянул к Цинсюаню руку — самым будничным из жестов, когда-то он делал так много раз, желая снять с Цинсюаня паутинку или щелкнуть его по лбу — но Цинсюаня вдруг пронзило ужасом, он отшатнулся инстинктивно, как от полыхнувшего огня, чашка подпрыгнула в руках, вино выплеснулось на пальцы.  Хэ Сюань мгновенно отодвинулся назад в темноту, отвернулся, фыркнул: — Да не бойся ты.   — Я не боюсь… — Цинсюань сам рассмеялся этой фразе. Встал, метнулся на кухню за салфетками, вернулся, с чрезмерным старанием промакивая руки. — Знаю, звучит неубедительно, но это правда. Просто иногда мое тело реагирует само, не обращай внимания, это ерунда. Дурацкое тело... — Сердце гулко забилось где-то в горле, когда он добавил: — Ты даже можешь меня убить, если хочешь, если так будет правильно. Я не боюсь, и я готов. То есть относительно… Он подумал о деньгах, которые не были распределены по фондам. Почему он не позаботился о деньгах? Как непредусмотрительно. Но Се Лянь, хорошо осведомленный о делах Цинсюаня, наверняка сможет... — Спасибо за разрешение, — фыркнул Хэ Сюань, уставившись в огонь, — но я не хочу. Цинсюань опустился на пол, потянул за браслеты, щелкнул. Потом хлебнул еще вина. Он уже слабо следил за языком и бездумно спросил: — Это ведь не значит чего-то в духе: “Размечтался, смерть для тебя чересчур легкий исход, хочу приковать тебя к скале и каждый день являться, чтобы выклевать тебе печень”?  Чудовище обернулось от огня, приподняв выразительные брови: — Что за странные фантазии, Цинсюань? — Правда, если хочешь, можешь сделать мне больно. Чудовище фыркнуло:  — Пожалуй, я откажусь. Оно было явственно озадачено, но, кажется, слегка повеселело, и Цинсюань улыбнулся. Мысли в голове сбились в тугой колтун, совладать с разговором не получалось, как с санками, несущимися с горы, оставалось только надеяться не врезаться в дерево.  — Тогда… Может, тебе было бы не слишком неприятно… — он зарылся пальцами в волосы. — Может, ты рассмотрел бы возможность иногда видеться со мной?  Хэ Сюань вздохнул, пошевелились босые ноги под черными полами халата.  — Ты хочешь видеться? Зачем? — Ну… — Цинсюань пожал плечами, глянул в пылающее нутро камина, как в собственное агонизирующее сознание. — Я скучаю. Хэ Сюань умолк страшно и бездыханно, и часы несколько раз щелкнули в потрескивающей тишине, прежде чем он уронил: — У тебя сажа на лбу.  Цинсюань с недоумением коснулся лба кончиками пальцев. — Здесь? — Левее. Еще. Не важно, — Хэ Сюань снова закатил глаза, почти высохший, рыжие отблески огня скользили по виску и скуле. — Ходи так. В этот момент он так напоминал Мин И во все те бесчисленные вечера, когда они сидели вместе и пили вино, разговаривая о чем-то незначительном. Реальность его присутствия доходила до Цинсюаня постепенно, волнами, комната с ее танцующим светом от огня, с ее занавешенным окном и потрескиванием дров, с ее замкнутостью, отрезанностью от всего остального мира, вдруг показалась пространством из снов, где вечно обитает это существо — демон Черных Вод, лучший друг, человек, жизнь которого Цинсюань непоправимо и страшно испортил, неупокоенный дух, убивший его брата, боже, какой же чудовищный был звук, когда разрывались ткани, когда…  Цинсюань закрыл лицо ладонями, заставил себя пару раз глубоко вдохнуть, медленно выдохнуть, это всегда помогало. Времени паниковать не было — не сейчас, он так мечтал об этой встрече, ждал, сколько бы ни прошло лет. Потом, дома, можно будет кружиться в водовороте кошмаров сколько душе угодно.  Когда Цинсюань снова поднял голову, кресло пустовало. Ну вот, пожалуйста, — успело что-то оборваться в нем, как будто он только что лично извлек черноводного демона из ткани реальности своим идиотским поведением, своими руками образовал эту внутрикресельную пустоту — когда у входа на кухню зашевелился мрак, надвинулся, сунул Цинсюаню в руки кружку с водой — эта была с жирафом — сказал раздраженно:   — Пей и вставай. Пройдемся у моря. — Зачем? Хэ Сюань фыркнул.  — Чаек будем смотреть, — сухо бросил он.  И Цинсюань послушно поднялся, волоча с собой бутылку — надо же, почти пустая. До моря было недалеко — через сад, в калитку, по старой щербатой лесенке. Волны бились о берег, гудели и пенились, воздух был пронзительно свеж, за левым плечом маячило черное, жуткое и родное, неотступное. Это не он меня преследует, напомнил себе Цинсюань, я сам пришел, и рад — так жизнь полней, полней, пусть и болезненная, но жизнь же. Нужно было встретиться, так правильнее, будто соединились детали одного механизма — и снова что-то пошло, двинулось, побежал по проводам ток. Когда живешь долго, начинаешь разбираться в жизни, как в вине. Такая — хорошая.  Они остановились у самой кромки прибоя, и море катилось к их ногам белой пеной, сыпало в лицо брызгами.  — Только не топись, — пророкотало жуткое и родное, перекрикивая грохот волн.  Черные волосы, черные рукава, черный подол халата Хэ Сюаня трепетали в сумеречном воздухе. Цинсюань рассмеялся: — Да я, кажется, все равно не могу умереть. Поспорим?