Море

Цинсюань медлил. Поглядывал вечерами на телефон, вздрагивал от каждого тренька — вдруг?.. Хотя было предельно очевидно, что тот, о ком он беспрестанно думал, не напишет. Встреча была нужна Цинсюаню, это он ее столетиями ждал, значит, начать — его работа. Днем, утром, иногда ночью у Цинсюаня были съемки, и он улыбался, говорил что-то, как ни удивительно, осмысленное операторам и костюмерам, пытался забыть о себе, перевоплотиться, стать кем-то, у кого, согласно сценарию, совсем другие тревоги. Режиссер укорял его: “Где ты витаешь?” В перерывах, в буфете, он вливал в себя красное сухое, умоляюще глядя на Чи Юань, свою помощницу. Та молчала, но смотрела в ответ внимательно, озабоченно. Протягивала влажные салфетки, советовала избавиться от черноты на губах. Возможно, она искренне любила Цинсюаня и желала ему добра. Возможно, она работала на Хуа Чэна. А впрочем, одно не исключало другого. По вечерам он заходил в маленький заброшенный храм недалеко от дома и там сидел, мысленно разговаривая с чем-то давно ушедшим.  Зрела, наливалась соком весна. Цинсюань, не видя более смысла гулять у моря, возвращался домой и ругал себя за нерешительность, постыдную для существа в его возрасте: а он был древнее самой почтенной морской черепахи, старше старого города, в котором жил, он был ровесником медуз и пары ветхих достопримечательностей из путеводителя для туристов. Когда он задумывался о темных пучинах времени, из которых всплыл в сегодняшний день, как рыбье говно, ему самому делалось немного страшно. Он не знал, почему до сих пор жив, будто кто-то сверху забыл отменить его бессмертие, как подписку на “Нетфликс”. Возможно, это случилось в тот день, когда он попросил Хэ Сюаня о смерти, а тот ответил: “Размечтался”. Возможно, это было что-то вроде проклятия, спонтанного, лишенного всякой жестокости, — всего лишь про обреченность вечно помнить и сожалеть. Так или иначе, Цинсюань чувствовал, будто в любой момент может взорваться — или что там происходит с теми, кто нарушает законы мироздания? — напугать людей, нарушить условия контракта, подвести съемочную группу, так и не попытаться сказать о самом важном. Так зачем тянуть? Когда Чи Юань сообщила, что Цинсюань стал победителем в очередном конкурсе красоты среди знаменитостей, он решил, что это неплохой повод почувствовать себя увереннее. Он — самый красивый мужчина в Поднебесной по версии кого-то там, между прочим! — вызвал водителя и отправился закупаться едой и вином. Жаль, никто не мог предложить ему за деньги недостающую долю решимости. Потом еда лежала на дне рюкзака, вино позвякивало, ударяясь на поворотах о ключи от дома, по окнам машины барабанил дождь и дорожные огни превращались в цветные кляксы, мигая и дрожа. Цинсюань позвонил Се Ляню: — Хочу вознести молитву единственному божеству, которого нашел в списке контактов. — Оно слушает, — рассмеялся Се Лянь, — уж какое есть. — Лучшее. Пожелаешь мне удачи? — Удача не по моей части, Цинсюань, ты же знаешь, — мгновенно посерьезнел Се Лянь. — Лучше попроси меня о помощи. — Нет, пожалуйста. Никакой помощи, ни в коем случае. Это мое дело, и я сам.  — Хорошо, но будь осторожен. Когда он положил трубку, за окнами уже тянулся малоэтажный пригород, выплескивалась за заборы зеленая пена садов, мокли во дворах подвесные качели, на веревке для белья трепетала, подхваченная ветром, белая майка. Ничего страшного, если страшно. Так думал Цинсюань, улыбнувшись для репетиции своему размытому отражению в оконном стекле. Улыбка вышла нервной, неуверенной, зыбкой, потом исчезла — из-за плотного забора, затемнявшего окно, выплыло, бушуя, море. Волны вздымались высоко, будто мечтая поймать за хвост какое-нибудь из низких, быстро бегущих на запад облаков. Дом, в котором, по словам Се Ляня, жил Хэ Сюань — кстати, верно ли говорить о демонах, что они живут, или есть более точная и вежливая формулировка? — был острокрыш и стар, сложен из потемневшего камня и укутан в заросли цветущей вишни. В таких домах обожают отдыхать летом обеспеченные молодые люди, мечтающие о романтической, немного винтажной атмосфере. В окнах было темно, как в гробу. На стук долго никто не открывал, машина, чересчур дорогая для этих мест, ждала у калитки, привлекая внимание любопытных соседей, магазин на углу глядел на Цинсюаня дулом видеокамеры, дождь лил, с капюшона на нос капала вода. Поэтому, когда дверь наконец скрипнула и отворилась, Цинсюань поспешно шагнул внутрь, в тенистую пасть неизвестности, не давая себе времени передумать. Это действительно был Хэ Сюань. Прямой, очень бледный, мокрый и босой, в облепившем тело черном халате. Торчали из черных волос бескровно белые уши, в глазах светилось затонувшее золото. Капала на пол вода: плюмп, плюмп. И казалось, будто исчезают, сгорают, как файлы на сломанном компьютере, все прошедшие с их последней встречи годы, форматируется жесткий диск судьбы.  Это стремительное сжатие времени было головокружительно. Хорошо, что Цинсюань ничего не ел, а то самого красивого мужчину по чьей-то там версии вырвало бы на ковер. За плечом Хэ Сюаня простиралась большая прихожая с зеркалом и ретро-сервантом. Когда-то Цинсюань делал, а потом и реставрировал такую мебель, воспоминания об этом отрезвляли, прослойка времени, пусть тонкая, вновь встала между ними, вибрируя и дрожа. — Здесь тихо, — произнес Цинсюань, как дурак, разумеется, было тихо, ведь Хэ Сюань молчал. Надо было что-то сказать, помочь им обоим пережить неизбежную трудность их встречи, и Цинсюань улыбнулся — уж как смог, — снял с плеча рюкзак и принялся доставать еду. — Прости, что вломился к тебе без приглашения, я принес тут всякого в качестве извинения. Вот суп с курицей, есть еще лапша и салат, и я взял десерт с шоколадом, съешь сейчас или разогрей, он вкуснее теплый. Вино итальянское. Знаешь, у Хуа Чэна теперь корабли, которые возят грузы из Европы. У тебя есть штопор? Здесь пришлось прерваться и снова взглянуть на Хэ Сюаня, который застыл рядом мокрой каланчой. Цинсюань сжал губы, чтобы не рассмеяться: он и забыл уже, какой Хэ Сюань смешной, а еще страшный, страшный, скуластое белое лицо из кошмаров, которые он никогда не помнит наутро. План был выпить со своими кошмарами вина и попросить пощады. — В ящике возле раковины, — сказал наконец Хэ Сюань очень ровно и ступил вперед, а Цинсюань, инстинктивно, назад.