Море

Все ощущалось странным — или наоборот, чересчур нормальным: электрический свет, устойчивый и немигающий, коробка с пирожными, открытая кофейная пачка, которую Цинсюань купил в знакомой бакалейной лавке, когда ездил к себе за вещами. Он торопливо поставил чайник, а потом склонился, уперевшись ладонью в столешницу, сжался, концентрируясь на дыхании. За окном гудел ветер, что-то постукивало на чердаке: ветка задевала крышу или призрачные мотыльки радовались буре?  — Я же сказал тебе больше не приходить, — донесся из гостиной голос чудовища — такой холодный и резкий, что Цинсюань вздрогнул.  — Ну прости-и-и, — тонко заныло в ответ. — Просто там дождь, грохочет все. Мне страшно. Видел, как свет везде погас на пару минут?  Чайник шумел все громче, мешая подслушивать, и Цинсюань распрямился, потянул за резинку браслетов, щелкнул, едва не вскрикнув от боли. Сознание все еще кружилось, как в смерче, тело отказывалось повиноваться. Но нужно было взять себя в руки — и узнать наконец, что за отчаянный ребенок так нагло разговаривает с Черной Водой. Почти как он сам в старые времена. — Ой, какой ты лохматый и жуткий, — расслышал Цинсюань, уже шагая в дверной проем, из электрической яркости кухни в торшерный полумрак гостиной. — А ты что, убрался? Уютно у тебя, как-то поменялось все. Слушай, я это… Можно я останусь?  — Ну конечно, ты останешься, — отозвался Цинсюань приветливо. — Чайник уже закипает. И пирожные есть есть, и ягоды. Я, кстати, Цинсюань, а тебя как зовут?  Девочка была тоненькая, с прикрытым слипшейся челкой, все равно заметным синяком под глазом. При виде Цинсюаня она почти подпрыгнула на диване, рот ее приоткрылся.  Она его знала — разумеется, как же иначе. И как он умудрился этого не учесть, не подумать об этом заранее? Реальность в этом доме шла зыбью, время переставало иметь значение, контексты таяли, как сахар в кипятке. И вот теперь надо было выпутываться. Цинсюань улыбнулся так ослепительно, как умел, — и принялся болтать.  Мол, они с вот этим черным пятном в углу старые друзья, но это тайна, которую ни в коем случае нельзя выдавать, потому что тогда они не смогут видеться, а они ведь хотят видеться, вот и А-Си может иногда заходить, втайне, кстати, нужно помочь с чаем, иди сюда, давай-давай, чашки вон в том ящике, тащи в гостиную, может, хочешь мороженое?  — Нет! Хочу тебя потрогать! — заявила А-Си, послушно неся в гостиную чашки. — Можно? — Давай, — улыбнулся Цинсюань, который следовал за ней с заварником и печеньем. — Нет, нельзя, — донеслось из темного угла. Хэ Сюань застыл в своем излюбленном кресле, поставив перед собой согнутую в колене ногу, на ней белыми пятнами выделялись кисти рук. Он смотрел в потухший камин и демонстративно изымал себя из взаимодействия, отстранялся, таился в темноте, но все слышал и все замечал. Так же он тысячу раз поступал прежде, на Небесах. Цинсюань вдруг с болезненной нежностью подумал, что знает это существо, что хорошо понимает его, что это все же во многих отношениях тот самый Мин-сюн.  — Ревнуешь? — смешливо вопросила девочка. — Мечтай, — раздалось из темноты. — В общем, не рассказывай никому, пожалуйста, — продолжил увещевать Цинсюань. — Не то мой менеджер оторвет мне голову. — Первой оторвется голова А-Си, — равнодушно вставил Хэ Сюань. — Ей известны мои условия. Никаких разговоров. — Он всегда очень страшный, — пожаловалась А-Си.  — Просто кошмар, — покачал головой Цинсюань. Потом они пили чай. Забравшись на диван с ногами и поставив рядом с собой миску с ягодами, А-Си болтала: о том, как Хэ Сюань спас ее — тогда она сама не поняла от чего. Как учила его пользоваться телефоном. Как обожает Цинсюаня и каждый день разговаривает с его фотографией из журнала. Как скидывала Хэ Сюаню видео с ним — пару песен, милые фрагменты из интервью и трейлер недавнего фильма, а еще любительское видео из бара, где Цинсюань, пьяный и лохматый, играл на фортепиано.  Тут Цинсюань издал нервный смешок и глянул на Хэ Сюаня, но тот смотрел в темный провал камина и даже не шевельнулся. А-Си рассказала и о ночи, когда прибежала сюда после очередного скандала дома. Дверь оказалась открыта, но Хэ Сюаня не было — странно, ведь он никогда не выходил, — и она решила немного подождать его, когда появилась старуха с огромным зубастым ртом. А-Си заперлась в ванной и написала Хэ Сюаню сообщение, и тот появился через минуту, бесшумный, жуткий, какой-то демонически злой — забавно было слышать в голосе А-Си восхищение. Хэ Сюань не сказал ей тогда ни слова, сел в кресло в темноте и замер, как изваяние. (“Вот как сейчас”.) Потом, ранним утром, он выставил ее вон и настрого запретил приходить впредь.  — А… — Цинсюаня посетила догадка, — когда именно это случилось?  Он покосился на Хэ Сюаня, уже догадываясь, почему тот отсутствовал и где был. А-Си ответила, и захотелось смеяться.  — Что же с ней делать? — раздумывал Цинсюань потом. А-Си уже уснула, и они с чудовищем унесли на кухню посуду и загружали в посудомойку. Точнее, Цинсюань загружал, а Хэ Сюань возвышался над ним с кружками в руках.  — Разберемся, — уронил он небрежно. — Как обычно. В груди у Цинсюаня кольнуло от этого “как обычно”, и он поднял взгляд. Хэ Сюань брезгливо протянул ему чашки — мрачный, как перед боем, в глазах желтоватое свечение, лицо полускрыто волосами, гладкими и черными, похожими на поверхность воды ночью. Казалось, он вот-вот залезет на потолок над холодильником и свесится оттуда вниз головой — Цинсюань видел такое в фильмах.  Хэ Сюань приподнял брови.  — Находишь меня смешным? — Очень, — честно сказал Цинсюань, забрав наконец чашки. — И очень хорошим. Хэ Сюань нахмурился. — Прошу прощения? — сердито переспросил он, и, когда Цинсюань только беспомощно пожал плечами, закатил глаза. Позже он, ни слова не говоря, тенью скользнул в подвал. Он делал это не впервые, и Цинсюань не задавал вопросов — разве было у него на них право? Он забрался под одеяло, обнял подушку и стал ждать. Пахло сыростью, было темно и тихо, только грохотал за окнами дождь, и даже сквозь этот грохот слышался глухой, тяжелый морской гул, и казалось, к утру дом превратится в остров и уплывет в открытое море.  Цинсюань был бы не против.  За свою долгую жизнь он успел поработать поэтом, книготорговцем, журналистом, реставратором мебели, мастером игрушек, актером, он делал так много, что всего и не упомнишь. Теперь он должен был развлекать чудовище. Несложная задача — когда-то у него уже получалось, а теперь он стал значительно опытней и утратил лишние иллюзии. Желанная задача — еще недавно он и мечтать о таком не смел. Так почему же что-то в слове “развлекать” будто сдавливало грудную клетку и мешало дышать? Очевидно, за все эти годы он так и не сумел изжить в себе обычной человеческой жадности.  Но было в этом всем и некое освобождение. Будто сбылось наконец древнее пророчество. Будто случилось то, что должно было случиться уже давно, но не случилось и тем самым едва заметно искривило само мироздание.  Цинсюань уснул, прижав к себе подушку, так и не дождавшись чудовища. Ночь прошла тихо, дом будто скукожился от страха, накрыв своих обитателей густой тенью. Наутро они втроем выпили кофе и повезли А-Си к матери. Они были странной компанией — запакованный в маску и капюшон Цинсюань, затянутое в черное древнее чудище, прихватившее Цинсюаневы темные очки, и крайне недовольный ребенок, который хотел навечно остаться с ними. Хорошо, что Цинсюань был за рулем и не пришлось пугать таксистов. Они поднялись в квартирку на третьем этаже и по традиции отыграли хорошего и плохого полицейского перед матерью А-Си — ее бойфренда дома не оказалось. Цинсюань снял маску — в этой ситуации его узнаваемость была ему на руку — и всучил женщине коробку с пирожными, и посулил дружбу и помощь в случае, если с А-Си все будет хорошо. Худая, измученная, еще молодая и красивая, женщина клялась, что обожает дочь, поправляла волосы и звала на чай, с опаской косясь за Цинсюанево плечо. Ощущение темного молчаливого присутствия за ним вызывало почти восторг, болезненное счастье. “Как обычно”. Потом они зашли в кафе-мороженое под домом, сели на террасе. Солнце сияло сквозь листву, тени дрожали на столике между ними, было прохладно и ветрено. Цинсюань спрятался в капюшоне и ел свой клубничный шарик, низко склонившись над столиком. У Хэ Сюаня был такой вид, будто он не понимал, как здесь оказался, и ничего отвратительнее мороженого в жизни не видел.  — Ну, вроде все неплохо, — рассуждал Цинсюань. — Вот только парень этот… Что будет, когда он вернётся? — Он не вернется, — уронил Хэ Сюань, и Цинсюань, глянув на него из-под ресниц, предпочел не спрашивать, что это значит. — И перестань уже играть в прятки. Никто здесь тебя не узнает.  С этими словами Хэ Сюань сдернул с Цинсюаневой головы капюшон.  — Правда? — Цинсюань откинул со лба волосы и все же покосился в сторону официантки, запоздало понимая, что не чувствует беспокойства, что никакой земной скандал уже не может его огорчить. — А как ты это делаешь?  Хэ Сюань вскинул брови, будто безмолвно спрашивая: серьезно?  — У меня неплохие навыки маскировки, — он прозвучал равнодушно, и у Цинсюаня вдруг сжалось сердце при виде залитой весенним солнцем мертвенной бледности, усталой заостренности его такого красивого лица. Он был задумчивей обычного — будто его внутреннее море заволокло туманом, будто в этом тумане надвигалось на них обоих что-то большое и неотвратимое. А Хэ Сюань фыркнул:  — Какой же у тебя невыносимо глупый вид! — и, схватив Цинсюаня за предплечье, подтянул ближе и как-то раздраженно, грубовато поцеловал. Цинсюань рассмеялся в поцелуй и ответил мягко, стараясь не обращать внимания на тяжесть на сердце.  Потом пришлось что-то поесть, и домой они добрались только к вечеру. Над цветущим садом тускнело закатное небо. Пока варился кофе, Цинсюань включил телефон, и оказалось, что его ждет уйма сообщений — вот и позволяй себе выходные после этого. Было даже сообщение от Хуа Чэна: ссылка на новость вчерашнего вечера, об отключении света в целом регионе. Забравшись на кухонный подоконник, Цинсюань быстро написал Се Ляню и Чи Юань, потом перезвонил своему юристу насчет перевода в фонд для женщин, пострадавших от насилия. За окном лепестки цветов кружили на ветру, как снег, и их острые краешки что-то царапали в сердце. Хэ Сюань нашелся в знакомом углу, сбившийся в черную кляксу в кресле. Его глухое недовольство наполняло воздух сыростью, кладбищенским холодком, с которым не справлялся разожженный камин.  Цинсюань сел на коврик возле огня и взялся за кочергу — как когда-то в самый первый вечер в этом доме. — Слушай, я тут подумал… У меня завтра совершенно неважные съемки, я могу остаться, — Цинсюань промолчал о том, что теперь любые съемки стали для него неважными, что его актерская карьера ничего для него не значила в сравнении с возможностью быть здесь, что уходить было попросту страшно. — А то у нас книжка недочитана. Ну и… — покосившись на Хэ Сюаня, он добавил в голос игривости, улыбнулся многозначительно: — Есть и еще чем позаниматься.  — Завтра у меня дела, — не пошевелившись, отозвалось чудовище.  Все внутри сжалось, но Цинсюаню удалось удержать на лице улыбку.  — Тогда… Ты же напишешь мне, если захочешь увидеться? Я буду ждать. Хэ Сюань хмыкнул, глянул на него внимательно и остро.  — Не жди. Я отлучусь. Цинсюань отложил кочергу, дернул за браслет, вздохнул после бодрящей вспышки боли.  — Понятно. А когда вернешься? — Не знаю.  — Я буду постоянно тебе писать. — Не сомневаюсь. Цинсюань замер. В голове грудились, перемешивались вопросы, права на которые он не имел. Сполохи огня танцевали на стенах, но не касались Черной Воды, будто боялись потревожить его мрак. — Давно занимаешься благотворительностью? — спросил вдруг Хэ Сюань, прищурив желтые глаза. — Благотворительностью? — рассеянно переспросил Цинсюань. — В этом доме нет угла, который я бы не слышал. Ты говорил по телефону.  — А. Ну… — Цинсюань тревожно рассмеялся. — Благотворительность в моде среди знаменитостей. Стараюсь не отставать от трендов. — Вот как, — с усмешкой пробормотал Хэ Сюань. — Помощь женщинам, пострадавшим от насилия? Еда для голодающих? Поддержка малого бизнеса? — Ну… — Цинсюань взмахнул руками и зачастил: — Все это очень важные направления. Се Лянь тоже участвует. Это стабилизирует общество, повышает общий уровень благополучия и безопасности города. — Он сам слышал, что звучит как ожившая брошюра, но думать не успевал. — Каждый, кто достиг благополучия сам, обязан поддерживать людей, оказавшихся в трудной ситуации, чтобы не допустить их маргинализации, чтобы минимизировать социальные риски…  А Хэ Сюань вдруг одним движением скользнул вперед, сползая с кресла на пол, придвинулся резко и неотвратимо, как когда-то — но теперь страшно не было.  — Какая же ты глупость, — пробормотал он. — Надо же, чтобы не допустить маргинализации… Прикосновение губ было прохладным и грубоватым, со знакомым привкусом усталого раздражения, и после бесчисленных поцелуев последних дней этот казался почему-то первым.