Море

У Цинсюаня было три выходных, и он как бы между делом поинтересовался, нельзя ли провести их в доме у моря. Хэ Сюань не ответил, но сообщил Хуа Чэну, что переносит их встречу.  Всего три дня.  Когда Цинсюань поехал домой за вещами (“Я вернусь через час, А-Сюань, не скучай без меня”), Хэ Сюань застыл у окна в кухне и долго, бездумно смотрел на трепыхание ветвей в темноте и на собственное мрачное отражение: белое лицо, черные волосы. Цветом обладали только серьги, золотисто посверкивающие у шеи, те самые, которые купил на острове Цинсюань. Он заставил Хэ Сюаня надеть их и битый час рассказывал, как хорошо золото сочетается с глубокой чернотой волос и как вытянутая форма пуще прежнего заостряет скулы. Хэ Сюань не чувствовал необходимости заострять свои скулы, но восторгу Цинсюаня противостоять не умел, и серьги пришлось оставить.  От новой одежды он, тем не менее, отказался. Он был артефактом далекого, всеми забытого прошлого, чудовищем из глубин, восставшим мертвецом, и слишком много времени провел, притворяясь кем-то другим. Сейчас ему нравилось выглядеть ровно тем, кем он и являлся. Силой, держащей его в настоящем, был Цинсюань, и Хэ Сюань обернулся от окна только когда клацнула дверная ручка и прозвучало: “Вот и я, А-Сюань. Я захватил тебе мой халат, вдруг понравится. Он черный. И заехал за сладостями. А… А-Сюань, ты дома?” Где бы ему еще быть? И потянулось время — всего три дня. Цинсюань ходил по дому в своей знаменательной пижаме с рыбками и безобразных тапках в форме огромных авокадо, из них едва виднелись его тонкие лодыжки. Он готовил чай, одевался как на ограбление, чтобы сбегать в магазин, заводил проигрыватель пластинок — и по дому разносилась чуть шершавая музыка. Как и прежде на Небесах, Цинсюань читал Хэ Сюаню вслух, пока тот, лежа рядом на боку, смотрел в темень коридора, где бродили духи, и постукивал пальцами по бедру Цинсюаня. На черном шелке его рука казалась чересчур белой, чересчур худой. Погода за окнами менялась, облака быстро летели по небу, и дом, крепкий и темный, слегка гудел, шелестел под ударами ветра. В комнатах было сумрачно, и когда Цинсюань открывал окна, чтобы проветрить, повсюду слышался угрюмый гул волн.  Цинсюань ходил в пижаме — или голый, Хэ Сюань часто раздевал его, полный интереса к его телу. Прежде Хэ Сюань имел некоторый довольно равнодушный опыт с женщинами и демонами, в основном с женщинами-демонами, была еще пара богинь со средних небес, и тело Цинсюаня казалось удивительным, требующим изучения — прекрасным. Хэ Сюань делал с ним что хотел — Цинсюань охотно позволял что угодно. Он мгновенно краснел, не от стыда даже, а из-за чувствительности и тонкокожести. С каждым часом на нем становилось все больше едва заметных отметин, но, казалось, легкий дискомфорт доставлял ему необъяснимое удовольствие. Он отдавался Хэ Сюаню как волне, и Хэ Сюань, как волна, ласкал его мягко и неодолимо, руками и ртом. Цинсюань раскидывался на голубых простынях, и его красота раскрывалась, как цветок. Книга падала на пол. Потом неизменно приходилось выпускать его из рук и скрываться в подвале, полном черной воды и мертвых рыб, растворять в жидкой черноте дребезжащее тело и рассыпающуюся душу. Долго, долго быть клубящейся тьмой без памяти, без зудящей боли где-то на границе сознания, без вечного, неудовлетворимого голода.  Хэ Сюань возвращался мокрым и вымотанным. Заметив это, Цинсюань стал разводить к его возвращению огонь в камине, и Хэ Сюань молча садился в кресло, а Цинсюань устраивался рядом — то на полу, то на диване, закинув босые ноги на спинку, — и рассказывал, что на чердаке опять шуршало, что закончился кофе, что он видел странноватую тень, чересчур длинную для человеческой, пришлось открыть окно — и ее сдуло ветром. Он не показывал беспокойства, был даже чересчур мягким и веселым, будто задался такой целью. Только пытался иногда перехватить инициативу — вкрадчиво, осторожно, и Хэ Сюань молча ловил увитые браслетами запястья, отводил их, сжимал над кудрявой головой. Настал момент, когда Цинсюань спросил:  — Хочешь, я стану девушкой? Он наматывал на руку Хэсюаневы волосы, пока тот лежал, уткнувшись щекой в его живот. Было темно. Шторм пел за окнами. Хэ Сюань подумал пару мгновений и ответил честно: — Только если ты сам хочешь. Мне все равно. — Давай, может быть, попробуем? — пробормотал Цинсюань и улыбнулся как-то несчастно. — Может, так будет лучше? Превратившись в девушку, Цинсюань осталась собой. Смотрела пытливо прозрачными глазами, мол, ну что, лучше? Хэ Сюаню действительно было все равно — она была его последним наваждением, и он хотел ее в любой из возможных форм.  — Я этого еще не делала, — призналась Цинсюань с нервным смешком. — Ни с кем вот так не была.  Но это все равно была Цинсюань. Хэ Сюань хмыкнул и, не отводя взгляда от ее лица, опустился меж ее ног, коснулся губами покрытого пушком места. Оказалось, в женской форме Цинсюань громче обычного. Прошло не так много времени, когда он уже лежал на боку, опустошенный и размякший, какой-то растерянный, его прозрачно-зеленый взгляд был каким-то замершим и пустым. Хэ Сюаня вело, сознание качало, как корабль в шторм. Надо было идти. Но стоило встать, как Цинсюань схватил его за запястье: — Не уходи.  Хэ Cюань замер над ним, напряженный, как сжатая пружина. Должно быть, он выглядел устрашающе, потому что лицо Цинсюаня сделалось упрямым.  — Со мной что-то не так, А-Сюань? — проговорил он быстро. — Почему ты не хочешь, чтобы мы… Я же… Ну… Довольно неплох, по слухам, мне говорили, что со мной довольно приятно…  — Довольно приятно? — Хэ Cюань сам не понял, почему так разозлился. — Какая ерунда. Цинсюань покраснел, потом вдруг рассмеялся: — Какой ты все-таки грубиян, А-Сюань. Ай-яй-яй, кто же говорит такое пять минут назад девушке? — Ты — истинное блаженство, — проговорил Хэ Сюань, склонясь. — Но не обольщайся, это не мешает тебе оставаться недоразумением.  В тот вечер накрапывал дождь, в тучах грохотало — с моря надвигалась гроза. Цинсюань заполнял собой весь дом — странная способность для существа его размеров. Вот он щелкнул выключателем, зашумел водой, загремел чем-то на кухне, забормотал, отвечая голосом на какие-то сообщения, и Хэ Сюань, прислушиваясь к нему из темной гостиной, почувствовал опасную озадаченность: не случилось бы то же самое с Обителью темных вод, со всеми ее тенистыми пустотами и сырыми подвалами, если бы когда-то он поддался слабости и выбрал иной путь? Под порывом ветра само собой отворилось окно, Хэ Сюань подошел к нему с намерением закрыть — хотя для этого ему не нужны были руки, так что, может быть, с каким-то другим намерением. Он встал в оконной нише, оперевшись об угол плечом, и уставился в ночь, бездыханный, тихий. Он хорошо собой владел, хорошо чувствовал свою жесткую, мертвую форму.  Он видел, как на сад обрушился ливень. Он чувствовал движение воды — дождевой, морской и подземной. Он слышал, как завозилось что-то голодное на чердаке, потом хлопнула от сквозняка дверь в спальню: казалось, что дом дышал, жадно втягивая в себя воздух, раскрывая ему навстречу меха своих пропыленных легких. Была весна. В последний раз Хэ Сюань интересовался сменой сезонов еще при жизни. Что-то менялось в нем быстро, почти незаметно, будто стоячая протухшая тьма внутри наполнялась движением. За спиной зашипело — и зазвучала музыка.  — Ай, ты тут! — испугался Цинсюань, кажется, что-то уронил, подобрал, положил на комод. — Прости, я тебя не заметил. Ты же не против? Просто здесь так тихо, и я подумал, что немного музыки не повредит. — Я не против. Музыка распадалась, рассыпалась по комнате нотами, неустойчивая, как нога Цинсюаня.  — Помню, как сидел здесь же и не смел даже взглянуть на тебя, — хмыкнул Цинсюань и завозился, клацнул кнопкой — загорелся торшер. — Странно. Это было так недавно, а кажется, что давно. — Помню, как ты сидел здесь же и нес какую-то чепуху про паромы, чаек и влюбленного водяного. Было слышно, как Цинсюань подкрадывается ближе в своих мягких тапках. — Я перепугался. — Это нормально, — Хэ Сюань все-таки обернулся через плечо, чтобы обнаружить Цинсюаня рядом, в его рыбьей пижаме, с растрепанными волосами и алым ртом. — Странно, что сейчас ты нисколько не боишься.  — Кто тебе сказал? — смешливо проговорил Цинсюань. — Ты не выглядишь напуганным.  Цинсюань пожал плечами.  — Может, я не боюсь бояться. Вспомни, например, сколько раз я звал тебя танцевать, несмотря на твое пугающее выражение лица, — тут он одной рукой взял Хэсюаневу кисть, а вторую положил ему на талию. — Да-да, вот примерно такое, ты замечательно его воспроизводишь. — Я не умею и не люблю танцевать. Ты же знаешь. — А я и вовсе хромой, — Цинсюань скользнул ближе, прижался бедрами, покачиваясь под музыку. — Просто держи меня и качайся. Хэ Сюань тяжело вздохнул — воздух был холодным, пах грозой и свежестью, близким присутствием моря — и качнулся. Цинсюань расцвел такой улыбкой, будто с ним в жизни не случалось лучше. Глядя на его счастливое лицо, Хэ Сюань качнулся еще раз. — Я назову это черноводный танец, — рассмеялся Цинсюань. — Он немного скуп на движения, но так романтичен. — Скуп на движения? — Хэ Сюань приподнял бровь. И вот они уже целовались — это были те движения, которых Хэ Сюань желал. Была бы его воля, он был бы занят этими движениями еще тысячу лет назад, и теперь, перед финалом, хотел насытиться ими вдоволь. Цинсюань вздыхал и жался ближе, его рот был горячим и нежным, и что-то в который раз совпало и сложилось, чтоб очень скоро развалиться снова. За окном громыхнуло, ветер рванул занавеску.  Назавтра был последний из их трех дней.  Все же это больше, чем нисколько. Потом Цинсюань шепнул: — Дай мне всего секунду. Его взгляд затянуло мечтательной дымкой, губы были мягкими и влажными — чем бы он ни мазал их в своей рекламе косметики, это точно работало, — и ему уже были даны целых три дня со всеми их секундами. Он отвел Хэсюаневы волосы от лица, заправил их за уши, такой сосредоточенный, изучающий, потом приподнялся на цыпочки и осторожно, едва ли не вздохом коснулся века, скользнул губами к брови. — Что ты вытворяешь?  — Эта изгибается больше, чем другая, и называет меня недоразумением, даже когда ты молчишь. Но подожди, — тут он приник губами ко второй брови, — эта мне тоже нравится. Невозможно.  Хэ Сюань прикрыл глаза, концентрируясь на тонкой, как лезвие, грани между удовольствием и утратой себя. Она, эта утрата, всегда пребывала близко, и он балансировал у самого обрыва, до предела натягивая в себе какие-то нити, ища чистейшей сосредоточенности. Прикосновения Цинсюаня были горячими как лето, почти невесомыми, но из них плелась какая-то необыкновенно плотная сеть, способная лишить воли даже очень крупную рыбу.  Музыка смешивалась с грохотом дождя, Цинсюань выцеловывал Хэсюаневу щеку, щекотно касался уха, что-то нашептывал то нежно, то смешливо, плел свою воздушную магию. Льнул ближе, прижимаясь бедрами, бесстыдно позволяя почувствовать сквозь одежду свое желание, выискивая соприкосновения с ответным. Он слегка потянул Хэ Сюаня за волосы, добывая себе пространства, и оставил несколько коротких, дразнящих поцелуев на линии челюсти, на шее. Хэ Сюань глубоко вздохнул, удерживая вздрогнувшую концентрацию, забывшись, качнулся вперед бедрами. Громыхнуло так, что задрожали стены.  Стоило бы остановить это. Но тонкий запах лаванды бередил нервы, их дни заканчивались, и Хэ Сюань жаждал получить что-то напоследок. Какой-то подарок, названия которого не знал. Что-то, столетиями сдавливаемое внутри, будто раскрылось, жадно втягивая воздух, сознание опасно накренилось, как дерево под порывом ветра, звуки исчезли, как под водой — и тьма дернула Цинсюаня за волосы, стиснула тонкими нитями духовных сил. Пусть останется только блаженство. Тьма была бездумна и текуча, но все же чувствовала всецело, как дрожит в ее тисках то самое, необходимое. Она была жива единственно жаждой обладания, как человек жив биением сердца, — и счастлива, наполняясь знакомым запахом — зачем ей еще нос?, оплетая и прижимая — зачем еще руки?  Зачем, зачем еще существование — бесконечное, темное, мертвое? И вдруг — тьма не успела еще даже распробовать свою добычу — ее потревожил какой-то звук. Она неохотно прислушалась — у нее, к сожалению, были еще и уши. Она попыталась припомнить, почему это может быть важно, ведь недавно что-то казалось важным, что-то необходимо было учитывать. Где-то далеко колотили в дверь. Сознание встряхнуло холодным ужасом, и Хэ Сюань будто вынырнул из глубокой воды — в кромешную темноту. Мгновенно ощутил рядом Цинсюаня, его жар, его сбитое дыхание. Хэ Сюань держал его, и отпустил его, отступил — но тот, как приклеенный, шатнулся вперед, прижался лбом к Хэсюаневу плечу.  В дверь снова забарабанили. В кухне замигал и зажегся свет, следом неохотно вспыхнул торшер. За окном шумел дождь, капли заметало в комнату. Цинсюань прошептал: — Давай не открывать, — и прильнул ближе.  Хэ Сюань взял его за плечи и встряхнул, отцепляя от себя, едва сдерживая раздражение. Цинсюань был лохматый и осоловелый, на его щеках цвел яркий румянец, и разумеется, он улыбался. — А что там у тебя происходит? — раздался из-за двери голос А-Си. — Пожалуйста, впусти! — Это что, ребенок? — Цинсюань удивленно моргнул. — Какое же ты недоразумение, — пробормотал Хэ Сюань обреченно. — Ну пожалуйста! — снова загромыхала дверь. — Мне тут страшно одной. Цинсюань вдруг будто отмер.  — Надо впустить. Ночь же, гроза. Так, слушай, я сделаю чаю, — он провел ладонью по лбу, сделал движение, чтобы уйти, обернулся: — А ты, ну… Только что… Хэ Сюань приподнял брови: неужели понял? Но Цинсюань только улыбнулся — и все-таки ушел.