Жадность

Лунный свет едва проникает в комнату сквозь густое марево облаков - вот-вот пойдет снег, это слышно во влажном воздухе - но его достаточно. Достаточно, чтобы в смутных очертаниях полумрака увидеть застывшую фигуру в дверях его покоев. Она пришла. Пришла сама, как и было решено неозвученным соглашением - когда утихли слёзы, когда рассеялась первая слабость и проснулся голод. Когда бездна пустоты внутри вернула себе голос. Хочу. Хочу её всю. Возьми. Когда он целовал свою принцессу - долго и исступлённо, до истерзанных губ, до сбитого дыхания, отчаянных всхлипов. Тогда он отступил - она так дрожала, что у него самого отнялись руки. Нет. Неправильно. Не так. Не так это должно быть. И он опустил руки. И он ждал. И она пришла. Она стоит в дверях, и он делает вид, что не слышал её шагов - хотя ждал их в тишине уже очень долго. Она стоит в дверях, и между ними - годы этого ожидания. Ожидания, надежды, смирения, а порой - отчаяния. Она стоит в ночном своём кимоно, и в слабом лунном свете узкая полоска кожи кажется особенно голой, особенно беззащитной. Он уже видел её, когда-то в другой жизни - видел куда больше, чем сейчас - но не может отвести глаз от её горла и ключицы. Внутри ворочается густое, голодное, жадное, вскипевшая кровь ломится наружу - как только не течёт ещё из ушей и носа? Она стоит неподвижно, в лунной тишине слышно лишь прерывистое дыхание - и ему мало этого дыхания. Ему мало этих тихих вздохов. Ему мало - всегда было и всегда будет. Потому что у голодной черноты внутри нет и не было дна. ... Зверь заслоняет собой скудный свет быстрее, чем понимает - а она уже сама тянет к нему руки, словно лебединые крылья. Обнимает за шею - неожиданно крепко и порывисто, неожиданно настойчиво тянется к нему, всем телом вжимаясь, прогибаясь в пояснице под его ладонями. Ладони эти ни на секунду не замирают - им нужно охватить всё, до чего можно дотянуться, и они тянутся, и хрупкое женское тело струной вибрирует под этим тяжёлым движением. Во рту у нее нет воды, но жажду он утоляет - чтобы распалить голод, невыносимый, жгучий, свирепый. Он скользит губами по линии горячего горла, и она запрокидывает голову, открываясь беззащитно и бесхитростно, и всхлипывает едва слышно. Он дрожит и рычит вслед за этим всхлипом. Мало. Язык влажно и жадно очерчивает границы дозволенного, проходя у самой кромки кимоно, вбирая вкус, запах, дрожь нежного звука, что раздается в густой ночной тишине. Мало. Тело и лицо омывает волнами горячее, душное, бурное море. Дышать в нем тяжело, стоять тяжело - а ещё тяжелее держать её и не касаться кожи. Он тянет её на себя - она не противится. Только вздрагивает и задерживает дыхание, оказавшись под ним на футоне. Он приподнимается и нарочито медленно тянет пояс - словно она ещё может отказаться. Словно она ещё может уйти. Сбрасывает с плеч тяжёлую колючую ткань, и каждый волосок становится дыбом, когда взгляд её мажет по напряжённой груди и животу. Смотри - твоё. Она смотрит - и дрожит, когда он тянется к её поясу. Он не опускает глаз - не сейчас, рано. Не дать ей закрыться, отвести глаза, оборвать связь - такую тонкую, такую хрупкую, что страшно брать её в руки. Он зря боится. Он понимает это, когда она сама со стоном тянет его на себя, прижимает крепко-крепко, глаза её - лихорадочно блестящие - неожиданно близко, вся она - близко. Тем, что осталось от кожи, он чувствует остроту ее сосков, мягкость бедер, что она инстинктивно открыла перед ним. Кажется, протяни руку - сама подставится, сама прогнется... Нет... Не так... Неправильно... Голодная бездна воет внутри - ей мало просто обладать. Принцесса заполняет ночной воздух переливами голоса - тонкого, нежного. Он собирает её судороги ладонями и языком, провоцируя новые, и влажная кожа груди и живота блестит и покрывается мурашками. Он медленно опускается ниже, и когда она понимает, что он хочет сделать - он уже это делает. - Что ты... Хак... Не надо... Он не слушает слова - он упивается стонами, упивается натяжением ладоней, прижатых его руками к футону. Он упивается тем, что видит, слышит, чувствует... и ему мало. Ещё... Сжимай крепче... Кричи громче... Дай мне ещё больше...себя... Отдай мне всё, что в тебе есть... Что никто никогда не видел... Чем никто никогда не владел... Что будет только моим. Ближе, ближе, ещё ближе и теснее... Она сводит бедра на его плечах, закусывает ладонь - но крик до конца не может заглушить, когда жёсткая судорога разбивает тело. Он поглощает её дрожь жадно и нетерпеливо, в паху тяжело и больно, а он не шевелится, он смотрит, как тяжело и часто вздымается её грудь в неровном лунном свете. Девушка приоткрывает глаза - он скорее чувствует, чем видит, как она смотрит. Она слабо тянется к нему, чиркает ногтями по плечам - и словно высекает искры. Губы её едва шевелятся, но ему не нужно слышать, чтобы понимать. Бери - твоё. И он берёт. Крупицу терпения и рассудка боги ему сохранили - и он осторожен, но она всё равно скулит под ним, царапает спину, дрожит - влажная, теплая, она сжимается, и в глазах у него темнеет и искрит. Он ждёт, и каждая секунда ожидания на лоскуты рвет мышцы и связки. Он ждёт, пока она не расслабится под ним... ему кажется, что еще мгновение - и эта неподвижность сведет его с ума. И едва ее дыхание выравнивается, как он снова сбивает его первым же движением. За которым следует еще одно. И еще. И еще. Колючими мурашками покрывается изгиб шеи, что он несдержанно лижет, дрожь перекатывается по всему её телу, хотя как она может дрожать, прижатая так крепко? Ладонь лихорадочно ищет эти её судороги на боку и бедре, ловит на колене и сжимает его, сгибает сильнее, отводит в сторону - ему нужно, нужно быть ещё ближе, ещё плотнее. Приподнявшись, он неотрывно смотрит, как она жмурится, как прижимает ладонь ко рту, как... Боги, как она прекрасна. Он даже замирает - так душно и тяжело вдруг становится в груди. И вот это всё... его? Она всхлипывает особенно протяжно и приоткрывает глаза. - Хак?.. В голосе ее - непонимание, в скольжении рук по груди - нетерпение. Ей тоже... нужно... И он даёт. ... Она стонет ему в шею, беспрерывно дрожит и кажется, плачет - и ему бы разжать руки, отпустить её, но она и сама готова влезть ему под кожу, чтобы оказаться ещё ближе, чтобы ещё теснее... Ей нужна эта теснота, эта близость - едва ли не больше, чем ему самому. Она упивается тяжестью, она упивается саднящей болью, она упивается им - его запахом, его голосом. Она вжимает ладони в его лопатки, впитывая напряжение, она заполняет им бреши внутри - отчаянно, жадно и торопливо. В какой-то миг его хватка становится практически удушающей, Зверь замирает и сдавленно стонет - а ей горячо внутри и странно. Он хочет отстраниться - она ловит его движение и не даёт ему шевельнуться. Нет, не сейчас. Сейчас он не должен её отпускать. - Йона...- касается шеи низким, хриплым выдохом. Она вся содрогается, от макушки до пяток. Сжимает руки на его плечах крепче. И он перестает сопротивляться. - Тебе же тяжело. - Нет. - Я тяжёлый. - Все хорошо. - Давай так... Он делает какое-то неуловимое движение - и оказывается под ней. Влажную спину лижет холодный воздух, но она и звука не успевает издать, как он тянется за одеялом. Становится тепло, немного сонно, но все ещё очень странно. Зверь невесомо касается её волос губами, уводит прилипшие пряди от лица. Она лежит на его груди, слушает биение большого сильного сердца, пульсацию внутри себя... Между ног саднит и щиплет - зато голодная бездна наконец спрятала зубы. Он жив. Он здесь. Он в ней, и она - в нём. Пусть её любовь исказилась до нездоровой одержимости, ей больше не страшно и больше не больно. Потому что под ней бьется такое же одержимое сердце. Сердце человека, забравшего слишком много, чтобы ей остаться целостной, человека, который может вообще все что угодно у нее забрать. Потому что она знает - взамен он вернет вдвое больше.