Следствия войны

Проснулся я так же внезапно, как и вчера ночью. Только вот на этот раз не увидел призрачный образ больного Трэвиса с уродливыми оспинами на коже и желтой пеной на губах. Точнее сказать, я вообще ничего не видел. Ни своей комнаты, ни кровати, ни даже своих рук. Мне было до жути душно и тесно, словно меня поместили в ящик, а крышку заколотили сверху гвоздями, чтобы я не мог выбраться наружу. Я хотел встать на ноги, но больно ударился головой о жесткую поверхность. Первая мысль, которая пришла ко мне в голову, напугала меня до мурашек. «Это не ящик. Это гроб. Меня похоронили заживо мои же соседи на моем же заднем дворе за то, что я испортил им ужин. Сейчас я нахожусь в деревянном гробу глубоко под землей. Воздух скоро кончится и наступит удушье. Бездушное тело будут поедать опарыши, после чего от меня останется только одежда и кости с облезшими волосами», — думал я в кромешной тьме. Я лежал, но воздух так и не заканчивался. Тогда предположил, что мой дом обвалился, и меня придавило обломками крыши. Чертова крыша! Она провалилась, и я не успел ее починить! Но, привыкнув к темноте, понял: я нахожусь под своей кроватью. Понял это по огромному слою пыли и грязным носкам, которые закинул туда вчера вечером. Не мог больше терпеть стен вокруг меня и вышел из ванной, так и не достирав белье. Для меня было это очень странным явлением. Не припоминаю, чтобы я лунатил где-то еще. Даже в госпитале спал крепким сном и не тревожил соседей по палате. Возможно, дело было в лекарствах, которые мне приносила медсестра перед сном? Среди множества пилюль наверняка могла быть таблетка с лошадиной дозой снотворного. Видимо, персонал уже понимал, что со мной могут быть такие проблемы. Я сел на кровать и, смотря в одну точку, с усердием начал вспоминать свои сны. Помнил лишь то, что я ползу по черной бездне, мне нечем дышать, и я не могу податься обратно. А если развернусь, то точно не выберусь на свободу. Я сразу же понял, что это значило — туннельные крысы. Именно с тех самых пор я пожизненно приобрел фобию замкнутых пространств. «Это называется клаустрофобия, Фрэнк. Клаустрофобия», — как бы мне сказал мой дорогой Хью. Я не закрывал двери и по возможности даже окна. Дождь, ветер, насекомые. Мне все равно! Окна должны быть открыты! А в маленьких комнатах (Собственно поэтому я и бросил идею стирки носков) я старался находиться не дольше пятнадцати минут. Истина оставалась одна: кто побывал в этом дерьме, прежним уже никогда не возвращался. Или вообще не возвращался. Про тоннели я впервые услышал В 1964 году. Вьетконговцы начали их рыть ещё со времён войны с французами за свою независимость. Но именно с нашим вторжением туннелей стало только больше. (О Хью! Как я жил раньше без этой информации!). Позже я узнал о них получше от сержанта. Оказалось, это огромная система подземных проходов, которые рылись вручную и могли быть разбросаны по всей территории джунглей. Скрывались они очень умело, даже лучше, чем местные ловушки гуков — ямы с острыми копьями, присыпанные листьями и травой. Небольшой люк от тоннеля мог быть спрятан под корой дерева, замаскирован под муравейник или даже был покрыт заросшей травой. Как правило, такие входы находили совершенно случайно. Вьетнамцы могли забыть плотно закрыть его или же специально оставить открытым, чтобы привлечь внимание. Уже позже я узнал, что это было еще и гиблое место. В самом начале отправляли служебных собак на изучение территории. И тогда следовало два варианта развития событий: звери либо не возвращались, либо вовсе отказывались двигаться дальше. Они упирались задними лапами и начинали скалиться на тех рекрутов, которые все пытались их подтолкнуть под зад во вход туннеля. Наверное, они ещё тогда чуяли своим носом, что желтокожие придурки не только могут убить, но и устроить из их мяса семейный ужин. Тогда приняли серьезное решение. Начали посылать солдат, которые тоже редко возвращались (надеюсь хоть их вьетнамцы не жрали). Но по рассказам, были и счастливчики, которые полностью проходили тоннель и вылезали с обратной стороны с расстоянием от нас в один километр. Если рекрут возвращался живым, то в нашем отряде для этого смельчака готовили почетное место. Даже офицеры меняли свое отношение к человеку на более уважительное. А если парень смог принести с собой еще что-то ценное, то его могли приписать чуть ли не к Лиге святых. А приносили разное: запечатанные консервы, ножи с тупым лезвием, местный алкоголь в закупоренных бутылках, игральные карты. Бывало, даже тащили эротический журнал с местным колоритом. В основном же туннели пустовали. Кроме пустых ящиков и съеденных консервных банок, гуки могли оставлять только ловушки. Мне кажется, каждый смельчак в душе надеялся, что там будет все брошено, и он всего лишь прогуляется пешей прогулкой по проходам, а после с облегченной душой вылезет с обратной стороны, разведет руками и будет упиваться своей храбростью в компании остальных рекрутов. Настоящей же легендой для нас был Джеффри Кинг. Он был чуть выше 62-х дюймов, а весил всего лишь 110 фунтов*. Когда я его увидел впервые, то мысленно сделал ставки на том, сколько он здесь продержится. Поставил я ровно на две недели и ни днем больше. Парень был настолько худощавым, что его ребра выпирали, а острым скулам могла позавидовать абсолютно любая модель с глянцевых журналов. Ни грамма лишнего жира! Больше внимание привлекало лицо: вытянутое, с большими черными глазами и выпирающей челюстью. Именно из-за своих глазенок-бусинок и неправильного прикуса он был больше похож на настоящего грызуна. Поэтому мы дали ему кличку Жак. Прямо как та мышь с мультфильма про Золушку. Хоть он был меньше всех нас, но зато каждый мог позавидовать его ловкости и скорости. (Даже Хью с покойным Трэвисом были вне конкуренции). Он без особого труда пролезал в туннели и спустя некоторое время возвращался обратно целым и невредимым. Известность Джеффри приобрел, когда несколько раз подряд возвращался с исследования с картами, припасами для оружия или закладывал бомбу на важной базе и исчезал быстрее, чем она подорвет все окружение. Свою любимую историю он всегда рассказывал поздно вечером у костра, когда многие рекруты просто чистили ружья и развешивали уши для рассказов. Повторял Жак ее постоянно, но стоит отдать должное, каждый раз эмоционально и по-особенному харизматично, поэтому никто не собирался затыкать его на полуслове. — Значит, ползу я на четвереньках, и мой фонарь решает, что ему нужен отдых! Вырубается прямо у меня в руках, и хер знает сколько еще так нужно будет ползти! — Жак начинает гаденько хихикать, даже не дойдя до главной сути истории. Но все прекрасно знают, что будет дальше, поэтому они подлавливают настроение, и вокруг тоже начинают раздаваться смешки. — Делать нечего, ползу дальше. Все в дальше и дальше. пока я рожей не втыкаюсь во что-то мягкое, как здоровые титьки твоей мамаши, Билл. — Иди в задницу, Жак! — Идет ответ от здоровяка Билла, который отворачивается в сторону, но особого зла на парня не держит. Ему тоже нравится слушать. — Только мамаша Билла не хотела бы меня убить. Столкнулся я с Гуком, который тоже был без света. И нам не приходит ничего лучше в голову, как начать ощупывать друг друга в полном мраке, как муж с женой в первую брачную ночь! Но я сообразил быстрее: врезал этому пидору точно промеж глаз! — Жестикуляция Жака становится активнее. — Вы это представляете, милочки мои? Прямо промеж глаз, в полной темноте, с первого удара! А кинулся я добивать его голыми руками. Схватил его за грудки и стал бить головой об стенку, пока тот не обмякнет у меня на руках. Уверен, что мозгами было украшено все вокруг. И эту историю я никогда не ставил под сомнение. Ведь я был в тот момент, когда он счастливый выбирался наружу, а вся его форма и лицо были заляпаны запекшейся кровью. А главным доказательством был небольшой кусочек грубой ткани с формы вьетнамца. Жак забрал его как трофей. — Я как-то перехватил змею в броске, когда та хотела меня укусить, — все не унимался Жак, — схватил голыми руками! — Жак, ты каждую ночь хватаешь руками свою змею и вспоминаешь вьетнамца с сиськами мамаши Билла. Ты уже никого не удивишь этой историей, — хихикнул Хью в сторонке, уставший от бесконечной болтовни. Все звучно расхохотались. — Ш-ш-ш! — Поднес Жак палец к губам. — Я говорю, что схватил голыми руками и отрубил ей голову. Голова упала в ноги и все еще пыталась укусить меня. Представляете! Во, если желтокожие такими же были живучими! Но однажды Жак хорошенько отравился от местных деликатесов и отправился на неизвестный период в госпиталь. (На ужине я как раз рассказывал, какие глисты водились внутри у нашего юного экспериментатора). Поэтому потребовался один доброволец на новое дело. Никто не хотел быть похороненным там, глубоко под землей. Все отмалчивались. А я был молодым и не очень смышлёным. Мне хотелось славы и признания среди окружения. Тогда, не осознавая всего предстоящего кошмара, я вышел вперед. Всеобщее удивление, восторг и подбадривание вскружили мне голову. Я упивался минутной славой и готов был раствориться в эйфории, которая меня окутывала. Я был счастлив как никогда. Время замедлилось, словно в кино, когда среди восторженных лиц я увидел выражение Хью. Его кожа побледнела от страха, уголки губ скривились в гримасу, а глаза широко распахнулись. Моя наивная натура в тот момент полагала, что он таким образом завидовал мне и моей храбрости, от чего я больше возгордился собой. Но чуть позже он схватил меня за воротник рубахи и хорошенько встряхнул. Попытался образумить и отказаться от затеи. Я лишь махнул на него рукой и сбросил с себя руки. — Отказаться? С ума сошел? — Покрутил я пальцем у виска. — Как на меня парни будут смотреть после этого? Я же стану посмешищем. Это был первый и единственный раз, когда меня потревожил Хью. Больше он ко мне не подходил. Садился рядом, чтобы доесть рис на обед, и просто молча уходил с опустошенной чашкой. Даже не ждал меня, как раньше. Не могу не признаться, что его поведение меня в тот момент немного встревожило. Ведь это был самый сдержанный человек из всех, которых я знаю. Особенно здесь, среди различного сброда. Его высокий рост, прямая осанка и очки с черной оправой, которые обрамляли его голубые глаза, всегда внушали образ умного человека, (каким он, собственно, и являлся). Я всегда прислушивался к его советам и никогда не пытался оспорить с ним ту или иную вещь. Знал, что в конце концов, Хью все равно окажется прав. Но в тот момент я почувствовал себя лучше Хью. Умнее и храбрее. Оказалось, Хью был прав. Потом я сам осознал, на что я подписался, но было уже поздно. Мой путь начался с ускоренного обучения и краткого пересказа о правилах безопасности: будь внимательным, ползи медленней, следуй точно по карте, возвращайся, если поймешь, что тебе угрожает опасность. Кажется, они забыли добавить пункты с непрерывными молитвами и дополнительной паре сухих штанов. Я не верующий, но вот штаны могли бы пригодиться. Но вместо этого мне выдали противогаз и объяснили, что без него спускаться опасно. и дело даже не в возможной ловушке с отравленным газом, а в агенте Оранже*, (или как мы его еще называли ласково, Апельсинка), который после распыления в 60-х годах над лесами Южного Вьетнама въелся глубоко в почву и оставался там в огромной концентрации. В заключении мне дали примерную схему туннеля, обвязали веревкой вокруг пояса, чтобы я мог вернуться побыстрее обратно, и спустили в бездну. Слухи подтвердились. Я ощущал с погружением, как опускаюсь в пучину самого настоящего ада. И мне было горько от того, что в этот момент рядом со мной не было Хью. Знаете, словно близкий человек, который держит тебя за руку в момент кончины. Самым большим страхом для меня было нарваться на мину. В моей голове рисовалась картина: моя нога наступает куда не надо и происходит взрыв с такой силой, что земля под ногами рекрутов начинает трястись, а мое тело разносит по всему туннелю маленькими кусочками. Вот и умру, и буду похоронен здесь, как самая настоящая туннельная крыса. Поэтому я продвигался медленно, осматривая каждый дюйм в наличие ловушек. Но со временем мои линзы на противогазе запотели, и я перестал видеть. Все лицо намокло. Я стал задыхаться от духоты. Не думая об отравлении, стянул с себя резиновую маску и начал глубоко дышать, прислонившись к стенке. Они были плотные. Мне объясняли, что при засыхании глина становится чуть ли не плотнее кремня, но стоит добавить воды, и все превратиться в кашу. Вновь возникли мысленные образы: я вязну в сырой глине, постепенно тону в этом болоте, а через пару десятков лет мое тело достают в первобытном виде, и только с соприкосновением внешней среды оно начинает разлагаться от кислорода и бактерий. На руках археолога. Это даже хуже, чем подорваться на мине. Страх заставляет ползти дальше. Меня ждала первая неприятность. Веревка оказалась короче самого туннеля и не давала мне двигаться дальше. Передо мной предстоял выбор: вернуться обратно или сбросить ее с талии и ползти дальше. Я решаюсь на отчаянный шаг. А что? Я же смогу по ней вернуться обратно, Как в мифе о Тесее, где царевна Ариадна дала ему красную нить, чтобы тот смог выбраться из лабиринта Минотавра. Все верно, я в сказочном лабиринте, и у меня есть веревка, точнее, красная нить, которая быстро выведет меня на свободу. Мои коленки и ладони были стерты в кровь от продолжительного ползания. Я потерял счет во времени, а повороты я уже и перестал считать. Туннель мне казался бесконечным. Бесконечно темным, бесконечно большим и, конечно же, бесконечно смертельным. Я решил сделать пятиминутный перерыв, чтобы успокоить себя и сориентироваться по карте. Я достал смятый комок бумаги. Он был весь влажный от моего пота, поэтому чернила смазались по всей странице. Но даже это мне не помешало понять — это карта не подходит к туннелю. Повороты перестали совпадать со схемой чертежа, а я уже свернул несколько раз в ответвлениях, рассчитывая на эту сраную портянку. От злости я разорвал карту на кусочки и смешал с грязью. Тут же ужаснулся: Я же мог вернуться обратно по ней! Принялся дрожащими руками собирать пазл из клочков бумаги, но это было уже бесполезно. Глина заляпала всю схему. Под ложечкой засосало, в горле появилась неприятная горечь, а на глаза затянулись пеленой слезинок. Я разрыдался, словно маленькая потерянная девочка в незнакомом месте. Только нас различало то, что меня в случае потери не будет искать заботливая мамаша. (Что действительно иронично, именно в этот период времени моя матушка как раз-таки отбросила коньки дома и уже начинала вонять на зло соседям). И чем больше я думал об божественном спасении, тем громче рыдал и звал на помощь маму. В моем воображении морщинистые, но нежные руки обнимали меня, а после толчком направляли в нужную сторону. Наверное, так бы и остался сидеть на месте, если на мое лицо с потолка не упала огромная сороконожка. Это была сколопендра, Фрэнк. Сколопендра, как потом умничал Хью. Мне было насрать на ее правильное название. Я просто хотел, чтобы тварь не покусала мне лицо. Метнулся по инерции сразу вперед, взмахом руки стряхнул насекомое в сторону и попытался забить ее мощным ботинком насмерть. Но та лишь сворачивалась в защитный клубок из твёрдого хитина и терпела все мои нападки. Когда удары прекратились, она развернулась на моих глазах и быстро побежала прочь между моих ног. Не знаю, с чего я принял такой выбор, но я решил ползти дальше. Возможно, тому послужил адреналин, ударивший в голову, а возможно, мне просто не хотелось возвращаться в ту сторону, куда побежала сколопендра. В любом случае, я стремительно пополз вперед, размышляя о том, что обратно ползти бессмысленно. Ведь большая часть уже пройдена, и дальше точно будет выход в открытый мир, верно? Меня начало тревожить другое. А что, если на другом конце меня ждет целая свита вьетконговцев? Может, если я сощурю глаза, они примут меня за своего? Это я узнаю уже на выходе. Я понял, что что-то не так, когда проходы начали плотно сжимать меня со всех сторон, а коленки с ладонями потонули в пучине грязи. Вязкая жижа просто затягивала мои конечности в себя, и я хотел было повернуть обратно, но к моему несчастью, увидел свет в конце. Солнечные лучи пробивались сквозь узкий проход и освещали помещение. Я забыл абсолютно все: возможные ловушки, находящиеся впереди, задание на внимательное изучение проходов и опасность, которая может находиться в конце. Я просто ломанул сразу же туда с безумным смехом, не обращая внимания на то, что я буквально с каждым движением застревал на месте. Но я все рвался вперед в надежде, что я смогу наконец-то выпрямиться во весь рост и вдохнуть полной грудью. В конце концов, я намертво застрял. Повяз во всем этом дерьме в паре сантиметров от люка, ведущего на свободу. Попробовал податься назад — безуспешно. Я даже не мог дышать нормально. Грудь плотно прижималась к стене, а пальцы не могли пошевелиться. Я ощущал себя настоящим дождевым червем, который пытается извиваться во все стороны, чтобы закопаться в почву. Я закричал от безысходности. Настолько громко, насколько мог. Пробыл я в таком положении достаточно долго. Дневной свет начал меркнуть. Приближался вечер. Кожу на лице неприятно стянуло от засохшей глины, а губы пересохли еще пару часов назад. Мне было дурно. Я хотел пить и чувствовал, что вот-вот потеряю сознание от обезвоживания. Я уже начинал бредить и отключаться на несколько минут, но затем приходил в себя, и все начиналось по кругу. Я уже не чувствовал тела. Возможно, его доела та сколопендра, которую я чуть не прибил. В моих галлюцинациях я слышал голос Хью и видел его образ за люком. Он сидел на корточках и насвистывал мелодию. Больше ничего. Даже не обращался ко мне, хотя я и ожидал надменные слова вроде: «Я же тебе говорил, Фрэнк. Почему же ты меня не послушал?» Менее приятным бредом была сороконожка. Она подползала к моему уху и шептала скрипучим голосом: «Фрэнк, я доела твои ноги и туловище. Можно я теперь съем твой нос? Можно, а? Фрэнк?» И это приводило меня в чувства. Я очень боялся насекомых. Мои парни, наверное, давно похоронили меня и сейчас ужинают и распивают вьетнамский кофе. И правда, зачем искать меня? Они лучше наедятся консервированных бобов или проведают Жака с кучкой глистов. Но я не злился на них. Этот люк мог находиться где угодно, а сил кричать у меня больше не было. Свет ударил больно в глаза. От неожиданности я даже вскрикнул. Надо мной нависло несколько фигур, но я даже не мог их посчитать, у меня двоих в глазах. Я лишь вдыхал свежий воздух и без перерыва шептал охрипшим голосом слово «Пить». На гаденькие смешки не обращал внимание. Я ждал, когда меня вытащат и дадут фляжку с холодной водой, чтобы вдоволь напиться. Горячая струя ударила мне в лицо. Я автоматически открыл рот шире и судорожно начал глотать. Горький вкус и вонь привели меня в чувства. Я понял, что это была вовсе не вода. Желтокожий уродец стоял надо мной с расстёгнутыми штанами и мочился прямо на мое лицо, мерзко хихикая. А я ничего не мог сделать, даже отвернуться в сторону. Шея тоже была зафиксирована. Моча смыла с лица всю засохшую грязь, стекала по шее и оставляла серые разводы. Я заметил, что второй гук тоже начал расстегивать ремень и поворачиваться своим задом. Пожалел только об одном — моя смерть будет глупее, чем у Трэвиса, и я никогда не буду ловить восхищенные взгляды, как крысеныш Жак. Как только вьетнамец начал метиться задом на мое лицо, прозвучали выстрелы. Гуков убили. Этот засранец так и погиб со спущенными штанами и к верху задом. Мой отряд подошел как раз вовремя, но прежде чем они меня вытащили, я получил по морде рукояткой автомата по носу. Билл принял меня за чужого. Кровь, грязь, моча — все это было на моем лице. Но к большому удивлению, меня узнали и принялись бережно вытаскивать. Поливали землю водой, чтобы та была податливее, и ковыряли ее подручными средствами. Вытащили меня через полчаса активного спасения и положили на землю. Я продолжал лежать в неизменной позе и говорить безумную бессмыслицу: — О боже, мое тело… Мое тело, она его доела? Она съела мое тело? — Что? — Билл, Сколопендра доела мое тело или нет?! — Я так и не услышал ответа. Словно по щелчку я провалился во тьму.