And now I wanna

      В клинике стояло достаточно оборудования и других, менее значимых вещей, чтобы, находясь в подвале, не получать эффект консервной банки и эха, отражённого от стен. Буйных среди пациентов обычно не наблюдалось, но лишний раз привлекать внимание к своим делам Виктор не хотел.       Если подумать, он в принципе никогда не беспокоился о том, как распространяются вибрации и звук.       Но теперь ему казалось, что вокруг слишком громко. Биение пульса, стук сердца, агрессивное дыхание Джеки — всё сливалось в единую какофонию, от которой кружилась голова.       Виктор едва ли осознавал, что происходит. Он слепо цеплялся пальцами за стену, подмятый под Джеки, и на его бёдрах властно выводили круги могучие ладони.       Рекламный плакат прилипал к спине. Пряжки ремней то и дело звякали, стукаясь друг о друга. Огромный крест больно упирался в грудь сквозь рубашку, будто лицо позолоченного Спасителя выжигало клеймо на коже. Воздуха катастрофически не хватало, и Виктор задыхался под требовательными поцелуями, которые скорее походили на укусы, нежели на ласку.       Когда показалось, что хуже уже быть не может, в дверь клиники нерешительно постучали.       Виктор в ужасе застыл, распахнув глаза в пустоту. Что касается Джеки, тот даже не вздрогнул. Его ловкие пальцы расстёгивали ремень, нетерпеливо отпихивали в сторону набор медика “Травмы”. — Вик? — раздалось сверху. — Вик, ты там?       Губы издевательски сжали шею, прошептали что-то грязно-сладкое в горло. — Угу, — прогудел Виктор. Ничего более осмысленного он произнести так и не смог, хотя очень постарался.       Это походило на проклятье. На заранее продуманный план. Но никак не на цепочку простых совпадений. — Джеки ушёл уже, да? — спросила Мисти из-за двери. Виктор так и видел, как она стоит на пороге со своей маленькой матерчатой сумочкой, вышитой разноцветным чешским бисером, и поддевает длинным ногтем кусочки облупившейся дверной эмали. — Если снова зайдёт, скажешь ему, что я уехала к подруге?       Святая простота — она-то думала, что Джеки свалил с Ви. Если вообще была в курсе дел.       Его отпустили, но только чтобы стало хуже: рванув молнию, Джеки свободно стряхнул с плеч свою огромную куртку и отшвырнул её в сторону грубой кучей. Ширина плеч и могучая шея выглядели почти карикатурно мощными и поэтому страшными. — Ага, — ответил Виктор так громко, как только мог. Не слишком, на самом деле. Он от всей души надеялся, что его голос звучит нормально, и что Мисти не станет спускаться. Такой привычки за ней не водилось, но может и это тоже часть задумки.       Джеки хочет — Джеки делает. Джеки видит — Джеки берёт.       Берёт.       Виктор сглотнул. Глаза не фокусировались на одной точке, и он беспорядочно перебегал взглядом с ниток-лямок бодибилдерской майки на симметричные соты лицевого хрома и на свои собственные расстёгнутые джинсы. — Джеки… — единственное слово, на которое хватило духу. — No te pellizques. И тише. А то Мисти расстроится, — оптика глумливо сверкнула, — а ты же не хочешь её расстраивать? Когда плохо ей — плохо мне.       Это расплата, понял Виктор. Расплата за праздник, за торжество, каковым являлось позволение дружить с Джеки и получать от него довольное “эй, чумба!” Охватившее его отчаяние слегка смягчилось, когда удалось подсчитать примерное время их знакомства, и что за весь этот период со стороны Джеки не наблюдалось никаких поползновений. Он бы долго не размышлял. Сейчас крышу у него снесло из-за игры в поддавки.       Ярость прикосновений Джеки, его грубые руки лишали воли. Стыдливое болезненное возбуждение заполнило живот.       Губы онемели, когда Джеки наконец оторвался от его рта. Каждую такую паузу Виктор использовал, чтобы вернуть кусочек свободы, и сейчас попытался, но Джеки сгрёб его рубашку рукой и легко, как пушинку, оторвал тело от стены.       На какой-то момент Виктору показалось, что розовый плакат SpunkyMonkey потянулся за ним, заботливо придерживая за спину.       И снова жалобный скрип ножек диванчика.       Запахи клиники — антисептик, масло на новеньком хроме, вытеснил другой запах, забивающий ноздри и раскалённым гвоздем прорезающий мозг. Пот. Сталь. Кожа.       Рисовая водка.       Джеки накрыл его своим телом, упершись коленом в сиденье, притянул за затылок, снова грубо поцеловал. — Поворачивайся, — приказал он. Глядя, как Виктор пытается сесть прямо и при этом упрямо не отводит взгляд, Джеки довольно кивнул, словно только этого и ожидал. — Давай уже. Не зажимайся.       Обивка на ощупь была мокрой. Виктор не сразу понял, что с тканью всё в порядке, а вот его ладони вспотели. Язык машинально коснулся трещины в губе, чтобы попробовать нежную свежую мякоть обнажившейся ранки.       Джеки потянул и ослабил собственный пояс, расстегнул тусклые пуговицы. Молния с трудом сдерживала его возбуждение, и Виктор отвернулся. Он не хотел видеть член Джеки снова.       Он повернулся, достаточно быстро, чтобы Джеки не высказывал недовольства. Опёрся кулаками о край диванчика. Костяшки пальцев побелели. Всё существо пронизывала борьба двух главенствующих чувств: унижения и удовольствия. Остальное ускользало, размазывалось и растворялось, теряло своё название. Виктору хотелось размахнуться и как следует засадить Джеки кулаком под дых, и при этом наслаждаться каждым приказом (он уже не мог называть это просьбой, как бы не старался), ввязываясь в предсказуемую интригу — что будет дальше? Что он с ним сделает?       Ему показалось, что он слышит трение кожи о кожу. Затем уже более уверенный звук — тяжёлые шаги, сосредоточенное дыхание. Шорох тончайшей алюминиевой упаковки. Гладкое скольжение латекса.       Под умелыми руками джинсы и бельё соскользнули на колени, и в сознании Виктора родился образ стреноженного коня. Давным-давно он смотрел документалку от BBC и полагал, что забыл всё её содержимое, но сейчас она всплыла на поверхности памяти. Стреноженному коню оставляют достаточно воли, чтобы он передвигался и искал пищу, но далеко он уйти не сможет. Так и сейчас. Виктор мог работать, заниматься боксом, развлекаться — этого никто у него не отнимал. Но Джеки всегда дышал ему в спину, всегда знал, как и что сказать, чтобы оказаться рядом и не допустить излишней свободы.       Спокойно и легко Джеки погладил его бедро. Из его руки выпал и спланировал на пол неоново-синий пакетик. Виктор успел краем глаза прочитать обрывок фразы на упаковке. “...тельной смазкой”.       Он ждал, опустив налившуюся кровью голову. Противоестественный тон происходящего заводил до головокружения: Джеки был хозяином положения. Никакого взаимодействия, никакой взаимовыгоды. Контур цепи не замкнут, и всё здесь играет на пользу одной-единственной стороне, начиная от эха, усиливающего возбуждение, и заканчивая операционным креслом, на котором Виктор своими собственными руками ваял своего палача.       И неуклюжие, но всё же ласки исчерпали себя. Джеки молчал, его член ощущался раскалённой плотью, гораздо горячее, чем следовало бы. Виктор сказал сам себе, что нужно расслабиться. Его возбуждение напоминало возбуждение входящего на ринг бойца, готового к бою.       Давя на него своей тяжестью, Джеки проник внутрь спокойно и без резких толчков, и только до боли стиснутые на бёдрах пальцы говорили о том, как трудно ему даются медленные поступательные движения. Виктор зажмурился, чувствуя, как каждый новый сантиметр вышибает из него воздух.       Боли не было. Ничего не скажешь, у Джеки это не впервой. Его контроль над собственным телом вызывал восхищение. Но Виктор понимал, что эта нарочитая аккуратность есть в ритме вовсе не от заботы или нежности. Джеки эгоист, и он прекрасно понимает, как всё работает и что нужно для продления удовольствия.       Двойственность раздирала Виктора на части. И снова он нашёл происходящее похожим на бокс: желание одновременно получить удар и поставить блок, борьба сладости победы с горечью поражения. Он хотел, чтобы всё кончилось, толком не начавшись. Он хотел, чтобы Джеки увеличил скорость.       Занимаясь спаррингом, Виктор часто ловил в себе глухое горячее возбуждение, но никогда не представлял их с Джеки наедине. Тем более никогда не думал, что его вот так просто нагнут над диванчиком в собственной клинике.       Бред, бред сумасшедшего. Но яростный, приятный бред.       Он закусил губу, когда стальной живот коснулся его ягодиц. Джеки устало выдохнул, воздух всколыхнул короткие волоски на взмокшей шее. Виктор подумал, что он сейчас что-нибудь скажет, поцелует его, и даже повернул слегка голову, но ему не удалось увидеть даже хорошо знакомые соты хрома.       Внезапно одним могучим сильным движением Джеки пропустил руку под животом Виктора и по-хозяйски прижал его к себе. Напряжённый член стукнулся о его пальцы, но Джеки остался совершенно равнодушен. Так ему удалось войти ещё глубже, и первый же свободный толчок показал, как огромно его наслаждение.       Виктор вцепился в податливую обивку, стараясь не стонать. Член заходил туда-сюда, как движущийся поршень, разрывая его пополам и в то же время посылая в мозг одну за другой волны эндорфинов.       Эхо с готовностью усиливало звуки шлепков, рваные выдохи с губ Джеки. Он загонял в уверенном быстром темпе, не стараясь подарить удовольствие, но заботясь только о себе, и то, что член Виктора непрерывно истекал и пачкал сиденье предэякулятом, являлось побочным эффектом всех его действий.       Выдержка Виктора скоро дала сбой. С губ сорвался первый тихий стон, увлекая за собой в пучину стыда. Джеки не должен знать. Пусть он использует Виктора, как вещь, для удовлетворения собственных нужд, пусть воплощает свои дикие желания в жизнь — но это должно нравится только ему и никак иначе.       Запястья отозвались ломотой при новом, особенно глубоком толчке. Дужки очков тёрлись о вспотевшую кожу, но едва Виктор подумал, что лучше было бы их снять раньше, как на его затылок нажала ладонь, заставив уткнуться лбом в шершавый бархат диванной спинки.       Стёкла хрустнули, но уцелели.       Вырвав из груди Виктора всхлип, Джеки накрыл его торс собой, почти не оставив между телами свободного пространства. Его бёдра отодвигались едва ли на несколько дюймов, чтобы снова удариться о ягодицы, и от жара его грузного плотного тела теперь нельзя было скрыться. Хриплое дыхание вырывалось из влажного тёмного рта.       И как будто этого было мало, Джеки убрал руку со взмокшего затылка, чтобы переложить её на судорожно дёрнувшееся горло Виктора. Все выступы гортани лежали в его ладони, и от мысли, что достаточно одного лёгкого сжатия, чтобы покончить с ним сейчас, налитый кровью член ощутимо дёрнулся. От возбуждения было почти больно, но Виктор никак не мог себе помочь, уповая только на милость Джеки. Он балансировал на грани, терял равновесие, но всё никак не мог отпустить и упасть наконец в пропасть, получить освобождение и хотя бы немного облегчить свои муки.       Джеки всхрапнул, царапнул зубами ухо. От интенсивности движений диванчик ходил ходуном. Виктор готов был умолять, теряя остатки гордости, только бы избавиться от этого давления в теле, и каждое новое проникновение толкало его всё ближе.       Он кончил прямо на фальшивый потёртый бархат, когда в кармане завибрировал телефон, кончил тяжело и сильно, так что перед глазами всё выцвело, и чёрный цвет обивки сначала посерел, а потом побелел. Если бы Джеки не держал его, Виктор непременно бы соскользнул вниз; пальцы на горле ловили каждое движение адамового яблока, каждую попытку сглотнуть. Ему показалось, что Джеки улыбается. Его бёдра не сбавляли темп ни на секунду. — Не бери трубку, — расслышал он задыхающийся низкий голос в гуле скачущего пульса. — Не шевелись. Estoy listo para joderte toda la noche…