Главная звёздочка

Утро выдаётся быстрым и непонятным. Чайлд почему-то чувствует волнение, пусть и старается убедить себя, что ему плевать. Скорее даже не себя, а окружающих. Сестра смотрит на него подозрительно, когда он в третий раз меняет рубашку, мама загадочно хмыкает, замечая, как часто он смотрит на часы. Тарталья никогда и никуда не спешил, его не пугали собственные опоздания или возможные последствия. Он просто не любил торопиться, но сейчас делал именно это. Уроки в день осеннего бала были крайне щедро отменены их любимым директором, но многие ученики, особенно организаторы и выступающие, приезжали куда раньше начала бала. Не сказать, что без Чайлда там бы не справились, но он все равно ехал раньше, ведь сам предложил подвезти главную звёздочку этого вечера до школы. Погода выдалась неплохой, пусть с утра и моросил дождь, но Чайлд находил в этой приятной свежести расслабление и умиротворение. Даже настроение поднималось. Прежде чем ехать за Томой, Тарталья попросил водителя остановиться у своей любимой кофейни. Он предпочитал не слишком крепкий кофе с миндальным молоком, который совсем немного бодрил его перед уроками. Тома же, как Чайлду было известно, любил крепкий кофе, но со слишком специфичными сиропами. Вроде цитрусового, кокосового или ягодного. Тарталья вовсе не подслушивал разговоры Томы с его подругой. Нет, точно не подслушивал. Лишь случайно пару-тройку раз был свидетелем расстроенности Томы, когда в столовой на его вопрос о сиропах в кофе только покрутили пальцем у виска. Кофе помогает взять себя в руки, но вид выходящего из дома парня заставляет едва ли не подавиться очередным глотком. Тома, кажется, решил даже не заморачиваться по внешнему виду и вместо классических брюк и рубашки надел чёрные джинсы, такого же тона футболку, поверх которой была накинута красная джинсовая куртка, заляпанная значками и нашивками. И, конечно же, никуда без любимой повязки в волосах. Все бы ничего, но... Кто ему позволил надевать джинсы настолько в облипку? Это же... Ну, ни в какие ворота, в самом деле! — Привет, — приглушенный голос и хлопок двери возвращает Чайлда на землю. Тома явно выглядит лучше, чем прошлым вечером. Он словно выспался, смирился с плохой, по его мнению, погодой, и переносил свой будущий позор, опять же, по его мнению, спокойнее. Даже улыбку себе позволяет, когда Тарталья протягивает ему стаканчик с кофе. — Доброе утро, милашка, — язвить и ухмыляться совсем нет желания, но Чайлд позволяет себе обращение, от которого Тома всегда заводится. Ну, или не всегда. В этот раз Тома мастерски игнорирует сказанное Чайлдом, отпивая свой кофе, но тут же не сдерживает удивление, которое приятно обволакивает Тарталью, что жаждал эмоций на милом личике. — Это... Апельсин и... Клюква? Безумно вкусно, боже! — восхищается Тома, делая ещё один нетерпеливый глоток и даже пропуская полный наслаждения стон. — Как ты угадал? Следил за мной? Зелёные глаза смотрит удивительно серьёзно, на что Чайлд вновь по-доброму смеётся. Делать ему, что-ли, нечего, как за этим несносным мальчишкой следить? Даже если так и получается, то он явно делает это не специально. Точно не специально! — Просто иногда тебе стоит тише высказывать свое негодование, — загадочно заявляет Тарталья и замолкает почти до конца поездки. Машина тормозит у огромных школьных ворот, на которые Тома смотрит так, словно его привезли на каторгу, не иначе. В целом, обычный взгляд для школьников, которые ненавидели учиться, но Тома таким не был, это известно даже Тарталье, который за ним не следит. — Волнуешься? — делано равнодушно спрашивает Чайлд, постукивая пальцами по бумажному стаканчику. — Тебе не о чем... — Я почему-то тебе верю, — Тома перебивает, но замолкает также резко, как и начал. Отводит помрачневший взгляд на крышку уже пустого стакана, на стенках которого маркером нарисовано сердечко. Он ведёт по нему большим пальцем, на котором красовалось чёрное кольцо, а потом пожимает плечами. — Почему-то верю, что не ты настучал директору. Не то, чтобы сейчас это было хоть немного важно, но мне было проще думать, что тебе выгодны те проблемы, которые могут у меня возникнуть из-за этого. Ну, например, что я несовершеннолетний, хожу по барам с поддельными документами и пою о том... О чём неприлично петь обычным школьникам. Чайлд молчит. Тому, кажется, прорывает на откровения, а Тарталья не настолько ублюдок, чтобы отмахнуться и сказать что-то в стиле: «Забей, бро». Может, потому что ему просто хочется послушать, а не вовсе потому, что его правоту принимают. — Мне действительно было проще думать так. Потому что... Если не ты, то самый близкий мне человек на данный момент, а это... Ну, как минимум неприятно, понимаешь? Чайлд кивает. Не желает говорить, что понимает как никто другой, потому что с ним это происходило тысячу раз. Ещё один минус быть сыночком богатых родителей. Из-за денег на тебя цепляются многие, некоторые поселяются в твоём сердце, но потом делают так больно, что приходится делать что угодно, лишь бы не впустить в этот израненный орган хоть кого-то. — В общем... Типа, извини? — Тома неловко поднимает голову, даже слишком высоко вздергивает подборок, выдавая тем самым собственный дискомфорт, но смотрит прямо, не отводя взгляда. — Все в норме. Серьёзно, не парься. Я был бы идиотом, если бы меня задевали такие обвинения, — Чайлд жмёт плечами и хмыкает. Нет, он точно идиот, но, к счастью, не потому, что его что-то задевает. — Идём? Думаю, тебя заждались, звёздочка. — Однажды ты перестанешь придумывать мне такие сладкие прозвища? — Тома закатывает глаза, но натягивает привычную улыбку. Выходит, дожидается Чайлда у ворот. — Никогда, — довольно заявляет Тарталья, галантным жестом пропуская Тому в проход первого.

***

Бал был в самом разгаре. Глупые конкурсы развлекали особо весёлых, безобидный ягодный пунш уже перестал быть безобидным, парочки кружились в танце под абсолютно любую музыку, а в зале царила атмосфера осени, приятного праздника и уюта. Только вот на душе Чайлда было неспокойно. Тома бегал от подруги по всем углам, которые только можно было найти, Аяка раз за разом спрашивала у попадающихся на пути людей, не видели ли они её непутевого друга, но в итоге, с горем пополам, ей удалось перехватить его. Тарталья не подслушивал, только наблюдал, но ему не нужно было слушать, чтобы понять, что разговор выходит не простым. — Тома, я... Должна была это сделать! — слишком громко в один момент заявила Аяка, а в глазах Томы Чайлд увидел то, чего раньше никогда не видел. Тоску и... Обиду? Причём настоящую и глубокую, а не ту, с которой он смотрел на самого Тарталью. Ведь он Томе никто, а вот Аяка... Мальчик только познавал удары в спину и Тарталье было правда жаль его, но ничем помочь он ему не мог. Нет, возможно, мог, но не сделал этого. За что сам себя тихо ненавидел. То, что творилось в этот момент внутри самого Чайлда сложно описать хоть каким-то словами. Внутри него словно сидел маленький тёплый огонёк, который шептал ему о желании стать ближе, коснуться, обнять, но он был окружён таким плотным барьером в голове, что сил выбраться не хватало. Однако, пока Тарталья смотрел на него, расстроенного и разбитого, этот огонёк словно разрастался, пробивался маленькими лучиками сквозь плотную оболочку сомнений и нежелания снова ощутить боль. И этого все равно было мало, чтобы Чайлд сдвинулся с места. Хватило только на то, чтобы отвернуться, пусть и не надолго. А потом, тщательно подавляя в себе все, что просилось наружу, Чайлд увидел своих «друзей», а их гадкие ухмылки и перешептывания только повысили в нем беспокойство. — А теперь, дорогие друзья, для вас выступит один из лучших учеников нашей школы. Тома, прошу тебя, — директор отстранился от микрофона, найдя взглядом Тому и жестом пригласив его на сцену. Тарталья засмотрелся. Тома выглядел нервным, обеспокоенным, но все равно старательно натягивал улыбку, то и дело ловя взгляды Чайлда, пока шла проверка оборудования. Засмотрелся настолько, что не сразу заметил, кто именно занимается этой проверкой. В голове сразу всплыли разговоры о подлянке, которую Томе хотели устроить. Чайлд забегал глазами по помещению, выцепляя то, на что не обращал внимания раньше, и через несколько мгновений все сложилось в единый пазл. Шестеренки в голове закрутились так усиленно, что напряжение, кажется, отражалось на его лице, но он все равно не имел понятия, что делать. На балконе, что находился над сценой и был скрыт не только установкой с софитами, но и плотными шторами, мелькнула фигура с ведром чего-то в руках. Внизу, у сцены, также за шторами, которые язык не поворачивался назвать кулисами, мелькнул ещё кто-то, теперь уже в опасной близости с щитком. А в толпе третья фигура для чего-то вооружилась массивным фонариком, который словно никто не хотел замечать. Беспокойство нарастало, Тома уже начал играть, неспешно подключая голос, который, по мнению Чайлда, был слишком превосходным, но именно сейчас ему было не до этого. — Hey, slow it down Whataya want from me Whataya want from me Yeah, I'm afraid Whataya want from me Whataya want from me * Ведро в руках первой тени неспешно поднимается, опускаясь на перила балкона. Заметная лишь Чайлду капля чего-то синего выплескивается за край, падая позади Томы. — There might have been a time I would give myself away Once upon a time I didn't give a damn But now here we are So whataya want from me Whataya want from me Третья тень слева от Чайлда включает фонарик. В свете многочисленных софитов, что разбивались лучами на лица танцующих, это оказывается почти незаметно. — Just don't give up I'm workin' it out Please don't give in I won't let you down It messed me up, need a second to breathe Just keep coming around Hey, whataya want from me Whataya want from me Вторая тень открывает щиток, укладывает ладонь на рычаг, вырубающий все электричество, видимо, чтобы не устроить фейерверк при соприкосновении жидкости с аппаратурой, и поднимает вторую руку, показывая три пальца, поочередно загибая каждый, тем самым запуская обратный отчёт. Три. Два. Один... Рычаг опускается, выключается сначала звук, а потом свет. Фонарь в чужих руках поднимается, освещая лишь озадаченного Тому, что жмурится от неожиданного света в глаза, одновременно убирая гитару, а потом... Все происходит настолько быстро, что Чайлду некогда подумать. Он бросается на сцену, с силой толкая Тому в плечи и меньше, чем через миг, уже летит вместе с ним на пол. Приземление смягчается телом под ним, но секунда после оглушающего грохота в полной тишине и на спину Тартальи выливается что-то, окатывающее его с головой. Молчание, редкий смех особо смелых и испуганный взгляд зелёных глаз, направленный прямо в глаза Чайлда. Какого черта он только что сделал?

***

— Ты... Боже, да ты идиот! Звуки продолжающегося праздника после долгих разборок директора доносятся до раздевалки словно сквозь толщу воды. Они с Томой здесь одни, но его одного, крайне громкого, возмущённого и недовольного хватило бы на целый стадион футбольных болельщиков. — Кто тебя просил лезть? Мм? Тома впервые за последние полчаса заглядывает Чайлду в глаза. Несмотря на ту тираду, которую он продолжал все это время, зрительный контакт со своим защитником он так и не поддерживал. Может, потому что Чайлд сидит на лавочке обнажённый по пояс, ведь рубашку пришлось безвозвратно отправить в мусорку, «хвастаясь» подтянутой фигурой, пока сам Тома пытается стереть синие следы от красителя на чужой шее, что был в той дряни, которая предназначалась вовсе не Тарталье. — Ты что-нибудь скажешь или нет? Зачем ты это сделал? Чайлд не уверен, что должен что-то говорить. Он и сам не знает толком, зачем сделал то, что сделал. Благодетель из него был откровенно хреновый, да и он сам частенько занимался такими приколами, которые хотели провернуть с Томой, но тут... Что-то другое. И Тарталья все это время пытался понять, что именно это было, но ответ приходил до мучительного медленно и сейчас уже формировался. Он молчаливо смотрит в чужие глаза, буквально чувствуя недовольное дыхание Томы на своих губах, при этом чётко понимая, что их лица куда ближе к друг другу, чем должны быть. То, что формируется в его голове, словно щёлкает по какому-то выключателю, к чёртовой матери отключая тот барьер, который так долго его сдерживал. И он чётко решает — сделает то, что хочет, а потом... Будь, что будет. Чайлд опускает ладонь на затылок Томы, даёт ему несколько секунд на осознание жеста, а потом неспешно подаётся вперёд, прижимаясь губами к чужим. Он целует его, и целует так трепетно и неспешно, словно заранее понимает, что это может быть их первый и последний поцелуй. Тарталья чувствует как рука Томы сжимается на его плече, чужие губы остаются неподвижны, но он не отступает. Лишь на жалкий сантиметр отстраняется, взглянув в глаза, обрамленные дрожащими ресницами. — Потому что захотел. Ты не заслужил этого дерьма. Этого ответа тебе будет достаточно? — голос неожиданно хриплый и тихий, но Чайлд не хочет исправляться. Он не отпускает Тому, но тот и не спешит отстраняться. Он выглядит как самый удивлённый ребёнок в мире, что слегка забавит, но ничего кроме нежной улыбки на лицо Чайлда не лезет. — Если и сейчас спросишь, зачем я это сделал — отхватишь самого ласкового подзатыльника в своей жизни. — Я... — Тома сглатывает шумно, а потом, словно от самого себя этого не ожидая, подаётся навстречу, целуя уже самостоятельно. Не так умело, как это сделал Чайлд, смущённо, скомкано, быстро, но Тарталья остаётся и этим доволен. Он получил... Взаимность, которую даже без слов понял, и теперь ни за что не отпустит её, даже если потом пожалеет. — Вообще-то я не целуюсь с кем-попало! — Значит я — кто попало? — Чайлд выгибает бровь, смотрит серьёзно, но смешинка так и сияет в синих глазах. — Нет, ты не кто-попало, но... Ты должен мне свидание! Три! — забавно нервничая, Тома фыркает, но все равно едва ощутимо склоняет голову к чужой ладони, пока пальцы Чайлда совсем мягко зарываются в его блондинистые волосы. — Почему три? — Потому что на первом я не целуюсь. На втором — максимум в щёчку. А после третьего можно подумать, — Тома заявляет всё это важно, делая вид, словно придумал не только что. — Как скажешь, звездочка. Три, так три, — Чайлд мягко смеётся, позволяя себе эту искренность, и тянется, теперь уже касаясь губами щеки. — Ну все, хватит. Тебя нужно отмыть, а потом... Ты отвезёшь меня в Макдональдс на наше первое свидание.