Почеши за ухом

В себя Сатору приходит с жутко трещащей головой и исстрадавшимися барабанными перепонками, по которым бьет ворохом звуков. О-о-о. В последний раз он так хреново чувствовал себя на втором курсе, когда, с учетом собственной абсолютной непереносимости алкоголя, в одну рожу выдул несколько бутылок саке. А после этого… Неважно. Совсем неважно. Попытка открыть глаза приводит к тому, что по сетчатке остро режет светом: Сатору моргает пару раз, и мир начинает обретать очертания. Только непривычные какие-то очертания. Неправильные. Но сосредоточиться и понять, в чем именно эта неправильность заключается, ни черта не выходит – ну и ладно. Ну и не надо. Зато получается понять, что валяется он где-то на обочине в траве, и… Блядь. Неужели, и впрямь напился? Вот же еблан, а. Хотя представить себе, по какому поводу он так ужрался, у Сатору не выходит. Он ведь годами не пил, с самого дня смерти Сугу… Неважно. Совсем, блядь, неважно. В жажде переключиться мысленно на что-то другое, Сатору предпринимает отчаянную попытку встать – и тут падает обратно на землю, изрядно дезориентированный. Так. Вот это уже свалить на алкоголь получается хуже. Ощущение такое, будто у него сместился… центр тяжести. Или вовсе к чертям исчез. Да и конечности ощущаются как-то не так. Сатору опускает взгляд на руки. Моргает. Моргает еще раз. Видение меняться отказывается. Пытается пошевелить руками – вместо них шевелятся шерстяные обрубки перед глазами. Те самые обрубки, которые, кажется, называют лапами. «Какого…» – пытается выматериться Сатору, но вместо мата из горла вырывается только жалобное: «Мр-рявк». Что ж. Если кто-то накачал его наркотой и Сатору сейчас ловит самый странный трип в истории трипов – то этому кому-то пора бы менять место жительства. Переселяться для надежности лучше сразу на другую планету – но даже это вряд ли спасет несчастного от Сатору.

***

К тому моменту, когда Сатору замечает знакомую темноволосую макушку, ему наконец удается встать и даже удержать равновесие – потому что он тот еще упрямый ублюдок и какой-то там котячьей тушке, в которой он оказался, его не побе… И Сатору шлепается пушистой задницей прямиком в грязь, не успевая додумать мысль. Блядство. Не то чтобы Сатору когда-нибудь считал себя безгрешным – но серьезно? Превратиться в кота? Это даже для кармы как-то уже слишком, спасибо большое! Ему смутно удается припомнить, что, кажется, он сражался с каким-то проклятием, привычно играючи и почти не прикладывая усилий, а потом мир перед глазами вдруг потемнел и… И Сатору оказался здесь. Сейчас. В самой дерьмовой ситуации из возможных. Ну, хотя бы версии с наркотой и алкоголем можно исключить. Но потом он замечает ту самую темноволосую макушку – ни с чьей не спутаешь! – и истошно мрявкает, тут же теряя ход мысли на середине жалостливой внутренний тирады о том, какой он бедный-несчастный-страдающий, и как жизнь чертовски не справедлива к нему прекрасному. Вскочив, Сатору радостно мчится на всех парах к Мегуми, которому эта макушка и принадлежит. Ну как мчится. Ну как на всех парах… Едва тащится, продолжая путаться в ногах – лапах? к одной только терминологии попробуй привыкни, чтоб ее! – и ежесекундно заваливаясь на бок, но не переставая при этом истошно вопить. И этот вопль, наконец, привлекает внимает Мегуми, который останавливается. Поворачивает голову. Использовать технику в этой бесполезной котячьей туше Сатору не может, пытался уже, и, нет, он совершенно не чувствует себя из-за этого абсолютно беспомощным, жалким и уязвимым. Ни капли. С чего бы? Но, по крайней мере, в темноте видеть Сатору все еще может, пусть и куда хуже обычного – но на том спасибо, ага-да. Так что он легко улавливает то, как Мегуми чуть вскидывает бровь в этой своей извечно невпечатленной манере, когда сталкивается взглядом с несущимся – или ползущим... неважно – к нему Сатору. Стоит ему до Мегуми добраться, и Сатору тут же бросается вперед, обвиваясь лапами вокруг чужой лодыжки – а ну как сейчас развернется и попытается уйти? Нетушки. Запрещено. Не пущу! Но спустя мгновение до ушей Сатору доносится приглушенное шипение, и он вскидывает голову – морду? Блядь. Видит, как едва уловимо морщится Мегуми, будто от боли – и опять опускает взгляд на собственные лапы. Замечает проступившую на лодыжках Мегуми кровь и только после этого осознает, что выпустил когти и те довольно глубоко впились в чужую кожу. Тут же хватку лап разжав, Сатору отскакивает назад, едва замечая то, что опять неловко заваливается на землю. Смотрит на мягкие подушечки, из которых сверкают остротой когти. Пытается силой заставить их спрятаться обратно – не получается. Раздраженно и неуклюже встряхивает для этого лапой – не получается. Бросает еще один взгляд на окровавленную лодыжку Мегуми – и из горла против воли вырывается жалобный виноватый мрявк. Он не хотел. Он не… А в следующую секунду Сатору вдруг оказывается в воздухе, когда руки Мегуми подхватывают его – пусть не нежно, но довольно осторожно, бережно. И вот он уже осознает себя прижатым к чужой теплой грудной клетке, которая резко поднимается и опадает, когда Мегуми делает глубокий вдох. – Пошли, накормлю тебя, прилипчивый засранец, – доносится ворчливое где-то над ухом. И этого ворчания – знакомо твердого, уверенного, непоколебимого – более чем достаточно, чтобы крохотное, истерично колотящееся котячье сердце Сатору чуть притихло, успокоенное. Пока Мегуми несет его с собой в общежитие, когти Сатору почему-то убираются сами.

***

Выясняется, что школа находится совсем недалеко и очень скоро они до нее добираются – что, на самом деле, вполне объясняет, как Сатору вообще повезло на Мегуми наткнуться. Хоть в чем-то ему повезло! Когда его осторожно опускают на паркет, Сатору силой воли заставляет свои ноги – лапы! черт! – не разъезжаться в разные стороны. И это стоит куда больших усилий, чем он готов признать. Мегуми тем временем идет на кухню, и Сатору следует за ним, все свое внимание сосредотачивая на том, чтобы переставлять лапы и удерживать равновесие. А ведь уже гораздо лучше получается! – с гордостью думает он… …чтобы уже в следующую секунду не вписаться мордой в стену. Откуда-то сверху доносится тихое фырканье, и Сатору тут же резко поворачивается на звук. Мегуми не улыбается – но что-то в выражении его лица, в его глазах, даже в изгибе его губ едва уловимо, совсем нетипично для него смягчается; этот дурацкий ребенок в присутствии Сатору за все долгие годы их знакомства ни разу не смягчался, и… Оу-у-у. Крохотное котячье сердце не готово к таким испытаниям! Предупреждать же надо, черт возьми. А Мегуми тем временем уже отворачивается, уже достает какие-то консервы, открывает и вываливает содержимое на тарелку. Явно собирается опустить тарелку на пол – но до того, как он успевает это сделать, Сатору сам запрыгивает на стол. Ну, как запрыгивает. Пытается. И вполне предсказуемо шлепается всей своей котячьей тушкой на пол. В этот раз – Сатору уверен! – уголки губ Мегуми все-таки дергаются в намеке на улыбку, и, черт возьми. У Сатору нет к такому иммунитета! Он не готов! Его глупое и слабое котячье сердце лопнет от этого совершенно незнакомого щемления в нем! Но Сатору не то чтобы против. Если у него есть хотя бы призрачный шанс все-таки развести этого дурацкого невозмутимого ребенка на полноценную улыбку – он будет продолжать выставлять себя неуклюжим котячьим идиотом. Да. Вполне осознанно. А не потому, что он и есть неуклюжий котячий идиот. Так и запишите. Старательно делая вид, что у него все идет по плану и что это исключительно его сильный и независимый выбор, Сатору топает ко все-таки опущенной на пол тарелке – и, принюхавшись, тут же принимается воротить нос c демонстративным не-хочу-не-буду. Он надеется, что в котячьем виде это получается так же эффективно, как и в человечьем… человеческом? Ну как-то так. Главное, что, судя по тому, как невпечатленно Мегуми хмыкает, нужный эффект Сатору произвести удается. – Мы тут не шикуем, ваше королевское величество. Сами едим, что придется, – невпечатленно произносит Мегуми и отворачивается, открывая холодильник, вероятно, в поисках чего пожрать уже для себя. Что, никто даже не будет уговаривать Сатору поесть? Хоть чуть-чуть? Что за жестокий ребенок! Тут же сунув свой любопытный нос следом, Сатору изучает содержимое холодильника – только чтобы обнаружить, что изучать там и нечего. Пусто настолько, что даже мышь не повесилась бы, просто потому что не на чем. Сатору недовольно мрявкает – как это он не уследил за тем, что его студенты питаются одним воздухом и каким-придется-духом?! Но потом вспоминает – ах, ну да. Он же безответственный мудак. Живот урчит. Приходится жрать консервы. Когда он заканчивает, Мегуми присаживается на корточки рядом. – Ну как? Поел? – спрашивает он, и Сатору в ответ сыто урчит – консервы то еще дерьмо, но это все еще лучше, чем ничего. – Ну, теперь пора сваливать. В этот раз Сатору мрявкает оглушительно и бунтующе – ха! еще чего! – и Мегуми до обидного не впечатленно хмыкает. – Ага, я так и думал. Теперь тебя отсюда не вышвырнешь, – Сатору выдает удовлетворенный мурк. – И на что я подписался? Но вышвырнуть Сатору силой Мегуми не пытается. Даже не особо возмущается, когда тот сворачивается клубочком под его боком, пока сам Мегуми устраивается на диване с ноутом – чему Сатору, на самом деле, ни капли не удивлен. Он всегда знал, что за всей этой невозмутимостью и холодностью скрывается огромное сердце, но вслух этого никогда не скажет. Еще чего. И вовсе не потому, что наверняка получит за такие речи от Мегуми пизд… по ушам получит, да – в конце концов, дразнить его одно из любимейших занятий Сатору. Но конкретно этим дразнить как-то совсем не хочется, даже у Сатору есть определенные границы. Ну, или дело совсем не в границах – Сатору и границы? пф-ф, – а в том, что получится слишком лично. Слишком открыто. Слишком... Слишком. Неважно. По итогу максимум возмущения, которое выказывает Мегуми – это беззлобное ворчание, когда Сатору начинает мр-рчать ему в бедро, как маленький трактор. – Мешаешь. Но при этом Мегуми все еще не предпринимает никаких попыток согнать Сатору с дивана, а, наоборот, даже начинает осторожно почесывать за ухом. Сатору же удовлетворенно млеет, ловя момент. Когда это он еще дождется, чтобы Мегуми его не только в свое личное пространство пустил добровольно – но еще и за ухом почесал? Сам? И что, даже не нужно умолять на котячьем – почеши-за-ухом? Исключительный, невероятный случай, на грани – и где-то далеко за гранью фантастики! В голову приходит мысль о том, что поверить в свою бытность котом гораздо легче, чем вот в такого, почти ласкового Мегуми – и Сатору мысленно фыркает, сильнее забираясь ему под бок и принимаясь мр-рчать активнее. Воцаряется уютная мирная тишина, нарушаемая только этим мр-рчанием и стуком клавиш. Идиллия. И это в кои-то веки даже не сарказм.

***

А потом в общежитие возвращаются Нобара и Юджи. А потом Нобара и Юджи замечают пуховое облако, свернувшееся у бока Мегуми. А потом Нобара и Юджи принимаются восторженно визжать – и наступает звездный час Сатору. Его минута славы. Миг, ради которого он жил… Ладно, возможно, Сатору чуть-чуть драматизирует – но кто ему запретит? И его принимаются гладить, чесать, его называют хорошим мальчиком, восхищаются каждым его зевком, каждым движением, каждым взмахом пушистого хвоста – наконец ему отдали должное. Всегда бы так, а! Вот только длится счастье недолго. Потому что очень скоро Сатору все это начинает раздражать. Слишком много звуков, слишком много запахов, которые обрушиваются на него беспорядочным ворохом, и разобраться в этом ворохе чертовски сложно. Как во всем этому можно привыкнуть? Как коты вообще такое выдерживают? А потом Сатору принюхивается – и вдруг жалеет о том, что разобраться в запахах сложно, но все-таки не невозможно. Потому что… Ох, черт. Юджи что, дрочил утром?! Мер-р-рзость. Да-да, Сатору все понимает, он тоже был подростком, и все-таки – это определенно не та информация, которую он хотел бы знать о своих учениках. Но в следующую секунду его отвлекает Нобара, начиная говорить: – Он такой грязный... Не стоит ли нам его искупать? И мысли Сатору моментально переключаются на это. Вообще-то, против часовых ванных процедур он абсолютно ничего не имеет – но сейчас вдруг почему-то впадает в панику. И паника эта тут же вырывается истошным воплем, когда Нобара подхватывает его на руки и начинает нести в направлении ванной – у нее никогда не было проблем с тем, чтобы тут же воплощать свои слова в действия. Раньше это становилось поводом для гордости. Сейчас это повод для ужаса. И пока Юджи с совершенно незамутненной, наивной радостью ее поддерживает, Сатору бросает последний, полный отчаяния и мольбы взгляд на Мегуми. Но тот на это только коротко ему ухмыляется – не без тени злорадства, – и Сатору начинает всерьез раздумывать, а не нассать ли ему в тапки позже. Надо использовать все возможные плюсы бытия котом, пока они доступны. Вот только при условии, конечно, что он в принципе выберется из всей этой затеи с ванной живым. Спустя час Нобара и Юджи, недовольные, мокрые и с изодранными руками, возвращаются из ванной – а Сатору, высушенный и окончательно превратившийся в огромное и пушистое, идеально белое облако, величественно спрыгивает с рук Нобары. И даже не вмазывается тут же носом в пол! Ха! Выкусите! …то есть. Кхм. Как и ожидалось от него, конечно же. Прошествовав к Мегуми, Сатору смотрит на него, всем своим видом выражая драматичное «предатель» – на что Мегуми только фыркает и наклоняется, чтобы почесать за ухом. Говорит: – Но так ведь лучше, – а потом добавляет с легкой ехидцей: – И мне не пришлось делать это самому. В ответ на это до них доносится возмущенный крик Нобары: – Эй! И, пока Мегуми бережно чешет Сатору за ухом – тающий и урчащий Сатору запрыгивает на диван, поближе к ласковой мозолистой руке, и понимает, что совершенно не может злиться на этого засранца. Но в тапки ему все равно нассыт. Для профилактики.

***

А потом вдруг слишком резко наступает вечер, подкрадывается как-то совсем незаметно за восторгами Нобары с Юджи, поглаживаниями Мегуми и собственным мр-рчанием. И, когда Сатору без сомнений шествует за Мегуми в его комнату – Мегуми, оглянувшийся на него у порога, так же без сомнений припечатывает безапелляционным: – Нет, – и уже хочет захлопнуть дверь... Но ему не позволяет Юджи – что за светлое дитя! – пропускающий Сатору внутрь и игнорирующий любое недовольство Мегуми так профессионально, что даже почти дотягивает до уровня самого Сатору. Если бы мог – Сатору смахнул бы сейчас гордую сенсейскую слезу. – Но только попробуй сунуться ко мне на кровать, – строго говорит Мегуми, сдаваясь под напором сиятельной улыбки Юджи, на что Сатору высокомерно мрявкает. Больно надо! Вот только очень скоро выясняется, что спать рядом с моментально отрубившимся Юджи – эх, счастливые подростки! – абсолютно невозможно. Он – печка-для-обнимашек, постоянно укутывающая в себя до хруста в костях и при этом раскочегаренная градусов под тысячу. Терпения Сатору хватает минут на пятнадцать, а потом он, тяжело дышащий и выжатый, с трудом выбирается из-под тяжелой руки Юджи и спрыгивает на пол. Мимо кровати Мегуми он проходит, демонстративно на нее не глядя – даже если его демонстративности все равно никто не увидит. Следом за этим Сатору решает сунуться к Нобаре – но та во сне оказывается довольно буйной. После того, как его ногой третий раз спихивают с кровати с воплем «это Спарта!» – Сатору мстительно цапает взвизгнувшую Нобару за лодыжку и сваливает оттуда. Какое-то время он пытается найти себе место подальше от всех остальных: если уж не одиночество дар свыше – то что вообще дар? Вот только никакое его не устраивает, нигде ему не оказывается достаточно удобно, нигде не удается уснуть, и, помаявшись еще немного, Сатору в конце концов сдается. И решает все-таки вернуться к Мегуми. Когда он мягко и бесшумно запрыгивает на постель, надеясь, что не разбудит Мегуми – тот тут же резко распахивает глаза. Безошибочно находит взглядом Сатору. Но вместо того, чтобы спихнуть его, лишь ворчит: – Только попробуй еще раз меня разбудить. После чего утыкает носом в подушку и продолжает себе спать. Сатору же сворачивается клубком у него под боком и засыпает тоже. Наконец-то.

***

А в следующие несколько дней он обнаруживает, что с Юджи и Нобарой, конечно же, никогда не соскучишься, с их неизменными, неослабевающими восторгами и без того гигантское чсв Сатору пробивает небеса, что безусловно приятно – и все же их компания может быть несколько... Утомляющей. Они оба гиперактивные, шумные, от них уйма запахов, Нобара всегда сжимает в объятиях так, что хрупкие котячьи кости почти трещат, а куда более бережный Юджи любит взъерошивать шерсть и постоянно гладит против ее роста. В конце концов, Сатору приходит к тому, что какое-то время нежится в лучах их обожания – а потом неизменно идет к Мегуми. Мегуми, который никогда не сжимает до хруста в костях, не подкидывает, не пытается заплести ему косички. Мегуми, который всегда гладит осторожно и бережно, по чертовому направлению роста шерсти. Мегуми, который неизменно ворчит, но никогда не прогоняет. Впервые в жизни не прогоняет от себя Сатору. И Сатору, конечно, мог бы соврать и сказать, что понимание этого ничего не разбивает у него там, в районе хрупкого и слабого котячьего сердца – но самого себя обманывать как-то бессмысленно, а никто другой его все равно не слышит. Вот получит назад свое закаленное, усеянное шрамами человеческое сердце – и тогда… Тогда. А пока что временно можно перестать делать вид, будто он за все прошедшие годы ни капли к этому ребенку не привязался, будто ни капли не наслаждается тем, как чужие острые, заточенные углы слегка смягчаются, пока рядом не сам Сатору, а всего лишь наглый пушистый котяра. И спать Сатору теперь неизменно идет к Мегуми, хотя Юджи любит скулить, что тоже хочет клубок шерсти себе под боком – но Сатору прекрасно слышит, что делает он это исключительно угорания ради. И немного оскорбляется. Потому что. Эй! Из него вышел отличный кусок шерсти под боком, спасибо большое! И какое-то время Сатору вполне наслаждается беззаботной котячьей жизнью и всеобщим обожанием. Когда Нобара заводит для него отдельную инсту и принимается с маниакальным блеском в глазах фотографировать со всех ракурсов, он и вовсе едва не воспаряет к небесам на радиоактивной тяге от своего раздувшегося эго. Но в определенный момент происходящее начинает ему надоедать – и одновременно с этим ребята становятся все более обеспокоены вопросом о том, куда делся Сатору. То есть, да, иногда он может пропасть на несколько дней, это ни для кого не новость – но сейчас проходит уже неделя, а никаких вестей от него, конечно же, все еще нет. И Сатору ощущает, как эгоцентричное тепло растеряется в пушистой котячьей грудной клетке от осознания того факта, что это не проходит мимо внимания ребят. Тогда он решает, что с происходящим пора завязывать – отдохнул и хватит, и принимается очень активно намекать им на то, что случилось. То очки свои притащит. То к сладкому настойчиво лезет. То хуй попробует когтями нацарапать на паркете – фирменный знак, между прочим! Нобара хохочет, пусть и с ноткой горечи, Юджи понимающе кивает и за ухом чешет, мол «да, это вещь Сатору, которого мы ищем, молодец», Мегуми хмурится. Ни до кого из них так и не доходит. Когда проходит еще несколько дней без Сатору, ребята подключают к поиску директора и старшекурсников, которым доверяют – их верхушке они единогласно решают ничего не говорить, пусть те не радуются раньше времени. Может они дети у Сатору слегка и бестолковые, без инстинкта самосохранения – все в своего сенсея, – но знают, что делают, засранцы. Сатору гордится. А потом, однажды, в один из вечеров, когда он в очередной раз, уже совсем безнадежно притаскивает устроившемуся на кровати Мегуми свою повязку – тот смотрит на эту повязку пару секунд, пока не отмирает наконец и каким-то предельно, даже болезненно осторожным жестом кладет ее на тумбочку. Чтобы тут же притянуть Сатору к себе, зарыться носом ему в шерсть и прошептать ломко: – Он, конечно, придурок... Но, надеюсь, он в порядке. Ощущая, как страшно трещит что-то в области котячьего – и человечьего тоже – сердца, Сатору изворачивается так, чтобы лизнуть Мегуми в нос. Мегуми на это улыбается слабо и очень-очень грустно – но все-таки улыбается. Треск становится громче. Ох. Сатору начинает сомневаться, что ему такими темпами удастся пережить свое бытие котом.

***

А уже на следующий день происходящее окончательно пробивает все возможные уровни дна. Сатору не знает, как именно он это упустил – может быть, тратил время на то, чтобы придумать все новые идиотские способы дать понять, что случилось, – но его глупые восхитительные дети в попытках его же найти умудряются ввязаться в очередное дерьмо и едва выбираются из этого дерьма живыми. Юджи – относительно цел, синяки да царапины. Нобара – ушибы посерьезнее и истощение, но ничего непоправимого, отсыпается. А вот Мегуми… Только услышав о том, что случилось, Сатору тут же мчит в больничное крыло; теперь действительно мчит – координация движений четырех лап вдруг окончательно перестает быть проблемой. И он вопит под его дверью до тех пор, пока сдавшийся Юджи не выглядывает из-за нее, пока не говорит: – Только не буди его, он... Еще не совсем здоров, – и, наконец, впускает. Сатору тут же затыкается. Сатору осторожно проходит вглубь палаты и замирает, когда взгляд падает на израненного, бледного, всего в бинтах Мегуми – хрупкое котячье сердце колотится истерично, испугано, и сжимается очень-очень страшно. Наконец заставив себя сдвинуться с места, Сатору мягко запрыгивает к нему на кровать, осторожно, немного отчаянным жестом тычется мокрым носом в чужую ладонь – Мегуми не реагирует. Сердце человеческое чуть-чуть умирает. Мегуми хочется отчитать. Наорать на него. Запретить вечно вести себя так, будто самое его большое желание – это самоубиться об очередной проклятие во имя какого-то там ебучего блага. Ну, или завернуть его в пузырчатую пленку вместе с остальными двумя и запретить им всем двигаться до скончания времен. Но ничего из этого Сатору делать на практике не стал бы, даже если бы мог – так что он просто сворачивается клубком так, чтобы не задеть Мегуми, и сосредотачивается на размеренном глубоком биении его сердца, чтобы успокоить и заставить хоть немного притихнуть сердце собственное. Рядом на стуле устраивается Юджи, все еще грязный, в изодранной одежде. Совершенно пораженный, блеклый и несчастный. Они принимаются ждать. В ту секунду, когда Мегуми наконец открывает глаза – Сатору просыпается моментально. Моментально вскакивает и начинает бодать лбом его руку, ластиться; мурлычет жалобно и виновато, но с облегчением. Мегуми на это устало вздыхает. Бурчит: – Какой же ты надоедливый засранец. Прямо, как... – он не заканчивает, морщится только и зарывается пальцами в шерсть Сатору, в то время как просыпается Юджи и тоже начинает обеспокоенно носиться вокруг Мегуми. Игнорируя суету вокруг себя, тот спрашивает только: – Нашли? И Юджи тут же сникает. – Нет. Сатору, понимающий, что речь идет о нем, принимается недовольно, почти агрессивно урчать, сильнее зарываясь Мегуми под бок. После такого у Сатору уже попросту нет права не найти из ситуации выход – ему же так всех его детей перебьют. Пусть сильных, пусть смелых – но все еще детей, которых он сейчас даже защитить не в состоянии. Может, до этого не так уж и сильно старался, может, быть котом, на котором минимум ответственности, зато на которого обращено максимум любви, нравилось ему куда больше, чем он был готов признать – понимает виновато Сатору. Но при одном только воспоминании о Мегуми на больничной койке, бледном и осунувшемся, всем в бинтах, котячье сердце тяжело и часто-часто бухает в груди. Сердце человеческое разламывается на куски. Думать о том, что все могло закончиться гораздо хуже, Сатору себе запрещает – он сделает все, чтобы никакого «гораздо хуже» не случилось. И он отправляется в библиотеку. Быть не может, чтобы где-нибудь не нашлось упоминание о проклятии, с которым он столкнулся. Поначалу он может только корешки просматривать – но потом приспосабливается, сбрасывает нужные книги с полок, листает носом и лапами, непроизвольно царапая страницы в моменты, когда терпение подводит. А потом удача улыбается Сатору – совсем, как тем, первым вечером, когда ему удалось в темноте ночи выхватить знакомую макушку. И он зубами тащит нужную книгу к Мегуми в больничное крыло. И он настойчиво пихает ее в мозолистые длинные пальцы. И он заставляет листать, безболезненно прикусывая эти пальцы, пока недоумевающий, но почему-то без вопросов подчиняющийся Мегуми не доходит до нужной страницы – и тогда Сатору останавливает его, настойчиво стуча по этой странице лапой. И он вновь уносится, в очередной раз принимаясь притаскивать все, что может. Повязку. Одежду. Рисунок хуя. Неловко пытается нацепить на себя очки. В конце концов, Мегуми понимает. Он всегда был умным ребенком – куда умнее самого Сатору, с легкостью и гордостью признает тот. Пусть и мысленно. И несколько секунд Мегуми просто смотрит на него, и взгляд его, совершенно непроницаемый, вдруг ломается, крошится, и совершенно неожиданно Мегуми вдруг притягивает его к себе, зарывается носом в шерсть и хрипит в нее сбито: – Я должен был догадаться раньше. Не может обычный кот быть таким надоедливым придурком. Сатору мягко, но не без самодовольства мр-рчит и трется мокрым носом о скулу Мегуми, пока внутри что-то разбивается – не котячье, абсолютно человеческое. Потому что вот это объятие – оно уже не для кота, оно исключительно для Сатору, пусть и единственное в своем роде, уникальное. Хранить его, как экспонат в Лувре. И длится оно, это объятие, недолго. Вот Мегуми уже отстраняется. Вот чуть отпихивает от себя Сатору – но делает это на удивление осторожно. Вот ворчит, уже полностью собранный, серьезный и невозмутимый: – Может, так все и оставим? Как кот ты куда терпимее. Сатору безболезненно кусает Мегуми за палец, на что тот коротко и хрипло, чуть болезненно смеется, после чего отрывает себя от больничной койки, игнорируя протестующее мрявканье Сатору. Говорит, что идет к ребятам – рассказать все, что узнал. И Сатору понимает – теперь проблема решится быстро. И скоро, может быть, уже завтра, вновь будет ответственность за весь мир на его плечах. И вновь будет клеймо сильнейший-шаман-своего-времени. И вновь будут сражения. И вновь будут бесчисленные фальшивые улыбки на собственном лице. И вновь будет горечь в выжженной пустыне за ребрами. И вновь будет Мегуми, который опять выстроит между ними стену, и та станет вровень со стеной самого Сатору. И будут его, Сатору, дети, вечно лезущие на рожон – все в своего сенсея, – страх за которых уже не проигнорируешь. Но это будет завтра. А сегодня Мегуми перед тем, как выйти из палаты, коротко чешет Сатору за ухом и указывает головой на дверь – зовет с собой. И Сатору с готовностью спрыгивает с кровати, чтобы за своим ребенком пойти.