Суперзвёздочка, которой нет подобия

      Свобода.       Сладкая, как сахарная вата.       Хлада ветра била словно бы ручьём вкуснейшего лимонада, оставляя сладковатый привкус на губах, что смывала привкус масла, пыли и даже какого-то… железа, металла, ржавчины, чёрт знает. Смешалось всё в одну невообразимую смесь. Казалось, таков был привкус после словно бы бесконечной ночи. Грегори в последнее время умудрялся лишь случайным, зачастую, образом перебиваться, шагать с одного мусорного бака к другому, но никогда ранее его сердце не пробивало столько невыносимо больных ударов сердца о грудную клетку. Он был ребёнком, ещё малым, ему не в силах было переосмыслить пережитое, проанализировать и разложить по полочкам, поэтому приходилось просто-напросто выдерживать весь поток адреналина и вскоре, что было бы наилучшим решением, забыть обо всём, что произошло в тех треклятых, кисловатых цветов, стенах. Точно прошло часов шесть? Не вечность?       Грегори утомился. Простой мальчишка хотел закусить горечь сладким, поесть любимые хлопья с сладковатым тёплым молоком, однако где такая щедрость ранним утром да ещё и у мусорных баков? И, в конце концов, даже хватило бы тёплой постели вместо коробки и газеты, что служила одеялом. А ещё… а ещё хотелось вдохнуть пряного запаха! Может, даже маминой выпечки! Ведь как же Грегори надоело вдыхать мерзкий запах помоев, что уже впитался в его кожу.       Хорошо, однако, что Фредди не дано чувствовать запахов — и так, если подумать, слишком много, как для робота, дано. Он и понимал мальчишку так, как не понимали близкие люди или просто люди. Фредди даже не пытался понять, будто бы в его природу вложили эту способность, будто в нём жила душа, о которой так твердили священники, когда Грегори хотел попросить милостыню. Но Грегори это принял чрезвычайно легко — ребёнок ибо.       Разве не похоже было это на детскую мечту, где твой самый лучший игрушечный друг внезапно оживает? Да это же, ей-богу, сродни чуда! И Фредди не просто ведь ожил: убрать некоторые детали, разодеть в шкуру — и вот тебе человек! Человечище!       И смотрел он на него с теплотой, непресущей железяке, и выводил по-отцовски из здания — с отчаянной заботой, с надеждой на спасение, что висела на тончайшей ниточке. И кому его хотела «отдать» Ванесса, если вот он — Фредди — его родитель? Железный рыцарь, которому не хватало меча да щита! Да, впрочем, с его комплекцией он и сам был что-то вроде щита, да вот только его. Но живой.       Да.       Он живой.       Взор Фредди расстерянно — если вообще можно было как-то его чётко описать — озирался по сторонам. Он не ощущал, насколько прекрасен свежий воздух, не понимал, в чём суть дара — быть свободным.       Аниматроник мало чего вообще осознавал при наличии едва ли не человеческого интеллекта, но на то он и был аниматроником, дабы не быть слишком человечным даже для самого человека. Выглядело для Грегори, по правде говоря, это весьма нормально, его не смущали ни неживая мимика, ни вообще всё в общем и в целом.       Солнце тепло грело оголённые участки кожи. Грегори улыбался и смотрел на рассвет, окрашивающий небо в весенний розовый. Чувствовал ли Фредди то, что чувствовал сам Грегори? Способен ли всё-таки?       Мальчик перестал любоваться небом. Он смотрел на своего друга, чуть морщился от того, что пёстрость покраса аниматроника была испорчена противной грязью.       Фредди словно ощутил сей взор и резко повернул голову, застав Грегори с презрением на лице.       — Грегори, — голос робота, не человека, но всё же такой тёплый и даже мягкий на слух.       Мальчик поднял голову.       — Где же твои родители?       И поджал губу, после чего отвернулся. До ужаса неприятен ему был сей вопрос, ответ на который он и сам в силах не был дать. Что-то расплывчатое, разве что, мол, где-то, куда-то, зачем-то…       — Неважно, — пробурчал Грегори и принялся мучить пластырь, подёргивая его край ноготком.       Фредди качнул головой, ухо его забавно дёрнулось, а затем и качнулась красноватая серёжка.       — Неважно? Как же, Грегори, куда же ты пойдёшь? — вопрошал Фредди с детской наивностью и одночасно с какой-то родительской тревожностью.       Грегори пожал плечами. После левое его плечо предательски дёрнулось — дурно.       Он не плакал, когда жил в коробке, когда укрывался газетой в час непогоды, когда унижался пред напыщенными взрослыми побогаче, прося хотя бы леденец, да после такого, казалось бы, простого вопроса Грегори наконец осознал, что с ним на самом деле. Не жил он, как должен жить ребёнок, и не думал он, как должен думать ребёнок, а жил и думал совсем ещё маленький мальчик о своих проблемах самостоятельно, неприсуще его возрасту.       Шмыгнув носом, Грегори, едва найдя силы что-то внятное из себя выдавить, бросил:       — Куда-то…       Это «куда-то» словно испарилось в пустоте, ринуло за ветром и плавно уходящим розовым небом. Фредди привык к чётким задачам, требованием, он не привык копать глубже, даже когда облачался в детали своих же друзей. Тогда ему казался ответ мальчика весьма вразумительным, хоть и с некоторыми белыми пятнами.       И всё же!..       Фредди никак не мог понять, не было заложено в его программе, что ребёнок может быть совершенно один, брошенный, и никому ненужный — и, что самое ужасное, родными же родителями.       Чем ведь Грегори отличался от остальных детишек, что улыбались ему из толпы едва ли не беззубыми улыбками подле своих же родителей?..       — Но с тобой, — как-то с облегчением пролетело, и Фредди краем ока заметил, как на его руку, на место крупной царапины, наклеивают пластырь.       Ухо аниматроника снова шевельнулось.       — Спасибо тебе, Грегори, — и тот коснулся своей руки.       И, в конце концов, они оба знали: они найдут все пластыри, дабы залечить раны.       Внутренние раны. На душе, что есть у обоих.