Несколько странных рассказов об отце Брауне

Отец Браун прокрался в кабинет, низенькой тенью встал в углу, почти сливаясь с плащом, висевшим на вешалке. — Он ведь признался, не так ли? — устало спросил Валентайн. За окном уже была непроглядная темень. Яркие лампы отражались в стеклах, не позволяя различить снаружи хоть что-то. Дверь в кабинет инспектора была открыта, из-за стойки дежурного доносился тихий, размеренный шорох — это Гудфеллоу методично просматривал картотеки из архива в поисках зацепки. Валентайн подумал, что неплохо было бы сейчас выпить кофе. Очень и очень крепкого. — Это написано у меня на лице, полагаю? — В голосе прибавилось живости. Валентайн знал, что тянущиеся дни расследования превращаются в бессонные ночи не только для него. И если Валентайну достаточно было любой горизонтальной поверхности, чтобы растянуться на ней и уснуть, забыв все тревоги, священник не мог угомониться, пока все загадки не были разгаданы и все заблудшие спасены. В этом они похожи — два полуночника, неспособные уснуть до первых лучей рассвета, пьющие чай с мелиссой (говорят, помогает от бессонницы), и тихонько разговаривающие о всякой ерунде в полумраке кухни. И разные во всем остальном. Валентайн с силой провел ладонями по короткому ежику волос, и от этого движения глубокие морщины на лбу у него разгладились. — Господи, да почему вы не можете просто сказать: да или нет?! Снаружи кабинета все стихло, но через секунду вновь послышалось шуршание перебираемых бумаг. — Потому что тайна исповеди нерушима, — терпеливо повторил отец Браун уже неизвестно в который раз, и Валентайну вдруг показалось это отличной шуткой. Он сдержал смех. — Человек раскрывает свою душу, зная, что все самое сокровенное останется лишь между ним и Богом. — А родители убитой девочки имеют право знать, кто убил их ребенка, — сказал Валентайн и все же позволил себе усмехнуться. — Каждый раз приходится искать иголки в поле стогов сена, потому что, видите ли, тайна исповеди не может нарушиться! — Инспектор, прошу, давайте… каждый будет оставаться в своей епархии. Отец Браун поднял руки и чуть шагнул назад, упершись спиной в стену. Зонтик, висевший на сгибе локтя, едва слышно стукнулся о дверь. И все в этой примирительной позе моментально выбесило Валентайна. Вечно так, — подумал он. Мягкое отступление, скругление всех углов, никакого сопротивления, только незаметное, но уверенное стояние на своем. Такое, что попробуй сдвинуть. Валентайн посмотрел на него с едва сдерживаемой яростью: — Уж точно не вам говорить об этом, отец Браун! Материалы полицейского расследования — точно так же конфиденциальны, как и ваши чертовы исповеди! Он швырнул тяжелую папку на стопку таких же. Бесполезные, ничем не способные помочь бумажки. И без того внушительная, пирамида документов наконец не выдержала и свалилась с края. Валентайн закрыл лицо руками, откинувшись на спинку кресла. Он устал. Все они просто устали, шутка ли — трое суток без шанса на полноценный отдых гоняться черт знает за чем, пытаясь понять, кто убил пятилетнюю Люси Уоррен. Валентайн и сам догадывался, что ее отец ни при чем. Мистер Уоррен, как только его перестали сотрясать рыдания, поведал, что убил собственную дочь. Зачем? Потому что он устал от больного ребенка, от жены, что растворилась в нем и не обращала больше ни на что внимания. Он сказал, что хотел избавить семью от кандалов. Так и прошептал, едва разборчиво, сквозь льющиеся слезы: «Я хотел, чтобы мы вновь были свободны. Только я и Мэри, и никого больше, никаких кандалов на нашей семье.» — «Кандалами» вы называете свою дочь, мистер Уоррен? — только и смог спросить Валентайн. Тот судорожно кивнул и взвыл, как раненый зверь. Еще через час, немного успокоившись, он рассказал, как именно убил девочку. Сказал, что заколок ее ножом в грудь. Рассчитывал попасть в сердце, чтобы ей не было больно, но не мог поручиться, что у него получилось — мистер Уоррен клерк, а не медик. Только вот от бедной Люси несколько часов подряд отрезали куски. Ее расчленяли наживую, а она не могла даже закричать из-за трубок в горле. Да, подумал Валентайн. Они все просто устали и готовы спустить всю накопленную ярость друг на друга. Отец Браун опустился на колени, положив рядом с собой зонтик, и принялся собирать разбросанные документы. — Я лишь имел в виду, — начал он тихо, — что ваша задача — заботиться о грешном теле, моя же — о бессмертной душе человека. Но все те люди… В ласковый, уговаривающий голос вкралось вдруг что-то совсем чужое, осуждающе-обидное, и Валентайн кожей почувствовал суровый взгляд. Он отнял руки от лица; отец Браун, не поднимая головы, продолжал собирать бумаги. Он вглядывался в каждый лист, щурясь даже сквозь очки, и безошибочно отправлял протоколы, записи и результаты экспертиз в нужные папки. Отец Браун не спешил продолжать, но Валентайн уже вцепился в неосторожно брошенные слова, сам не понимая толком, что же его задело. Может, тон, может, резкий контраст между нежной лаской его объяснений, когда ему до дрожи в руках хочется донести свои сбивчивые мысли, и этим «Но». Шершавое, грубое, как наждачная бумага, и совершенно лишнее «Но». — Что — те люди, отец? — Нет, ничего, инспектор. — Продолжайте, раз уж начали, — махнул он рукой. Неприятное чувство, не имеющее ничего общего с недосыпом, царапало грудь. — Я просто хотел сказать, — отец Браун прижал последнюю собранную папку к себе, будто надеялся спрятаться за ней, — что иногда вы делаете очень… Поспешные выводы, такие, что порой они могли бы привести к очень, очень печальным последствиям. И люди… достаточно много людей могли пострадать из-за поспешности следственных действий. Голос отца Брауна становился все тише и тише. — О-о, я, кажется, начинаю понимать! — протянул Валентайн. — Скольких невиновных могли бы повесить, это вы хотите сказать? Что половина Кэмблфорда бы уже вымерла? А другая что, сидела бы в тюрьме, это вы хотите сказать? — Инспектор, я вовсе не… Валентайна несло. То, что копилось годами, невысказанное и закопанное глубоко в душе, рвалось на свободу, и Валентайну совсем не хотелось мешать. Он чувствовал странную, почти сверхъестественную легкость, будто не было ни этих кошмарных дней, ни разрезанного на куски трупа ребенка в полицейском морге, ни отца этого ребенка, что пялился в стену пустым взглядом целыми сутками. Ничего не было, была только ярость, сдавливающая горло, и чем стремительнее она выходила, тем легче становилось дышать. Кандалы, похоже, снимали с его легких. Он резко поднялся. — Хьюго, пожалуйста, давайте успокоимся, — сказал отец Браун. — И раз уж я, по-вашему, такой безнадежный, непробиваемый — так вы говорили? — для здравого смысла, то вы, отец, несносный, невыносимый, чрезмерно самоуверенный, безрассудный старый дурак. Признаю, временами и от вас есть польза, однако в основном же вы — лишь помеха следствию, которую давно стоило привлечь за вмешательство в официальное расследование и запереть наподольше, может, хоть что-то вы бы да поняли. — Я понял вас, инспектор. — Отец Браун осторожно положил папку на стол. Валентайн смотрел на него, разом вдруг побледневшего, ставшего как будто еще меньше, и чувствовал, как по телу разливается горячая энергия. Словно все, что требовалось вымотанному мозгу, так это небольшой взрыв, крошечная вспышка ярости, после которой он вновь ощутил себя живым. — Я не могу сказать вам того, что сообщил мне мистер Уоррен, инспектор, — продолжил отец Браун бодро, как если бы говорил: «Сейчас у меня нет доказательств, но дайте мне час, и они будут». — Но он дал мне кое-какую пищу для размышлений. Я прямо сейчас отправлюсь проверить одну версию, и обещаю, утром, если все подтвердится, сообщу вам в мельчайших деталях. Хорошо? — он неуверенно улыбнулся, прося разрешения. И Валентайн нашел еще одно отличие между ними: отцу Брауну верят. Что бы ни случилось, он может заставить поверить, что все будет хорошо. Может, не так, как хотелось, но непременно будет. Валентайна порой до зубного скрежета злило это. Когда всем очевидно, что ничего не будет, зачем убеждать кого-то в обратном? Этого он понять не мог. — Исчезнете отсюда. — Он сказал это негромко, но четко. Чувство, что он живет, уходило, спадала эйфория и возвращалась не только способность спокойно мыслить, но и бесконечная, тысячелетняя усталось, и враз все стало еще хуже, чем было. Он заметил, что стало все другим. Снаружи, за незамкнутой границей его кабинета, больше не шелестели перебираемые бумажки, но на улице поднялся ветер. А еще отец Браун. Всего лишь одно мгновение, едва уловимое, но Валентайн заметил. Как на одну секунду странно блеснули чуть расширившиеся глаза, как дернулся уголок рта, отчего добродушная улыбка тут же исчезла, и даже успел заметить, как едва дрогнули пальцы, обхватившие деревянную ручку зонта. — До свидания, инспектор, — приподнял шляпу отец Браун и вышел из кабинета. — До свидания, сержант! Ветер с грохотом захлопнул за ним дверь участка. Валентайн медленно открыл дело Уорренов. Одного взгляда на фотографии места, где нашли девочку, хватило, чтобы к горлу подступила тошнота. Он медленно направился к сержанту. — Инспектор, все в порядке? — сразу же спросил тот, обеспокоенно глядя в лицо Валентайну. — У вас с отцом Брауном, кажется, вышли некоторые разногласия… Не то чтобы я подслушивал, нет, но дверь была открыта, и я слышал, поэтому… — Вы нашли улику, сержант? — процедил Валентайн сквозь зубы. Гудфеллоу нервно постучал ногтями по архивной ячейке. Остальные батареями заняли всю его стойку. Даже на металлическом ящике стояло несколько, потеснив горшок с полумертвой геранью. Сержант неуверенно посмотрел на инспектора, затем на что-то, лежащее перед ним, затем снова на инспектора. И не переставал постукивать ногтями по твердому коробу ячейки. — Да, сэр, так точно, — наконец выдавил он. — Небольшая заметка о сестре миссис Уоррен. В тринадцать лет ее подозревали в убийстве сестры-инвалида. Якобы она задушила ту подушкой, пока родители спали на соседней кровати в той же комнате. В дальнейшем обвинения сняли, потому что экспертиза показала, что девочка задохнулась во сне. — Дата рождения сестры? — Точных цифр нет, инспектор, однако указано, что ей на тот момент было около пяти лет. Валентайн испытующе смотрел в глаза сержанту. Тот понял все без слов: — Да, сэр, очень странное совпадение, я тоже так думаю. Утром он навестит ее, подумал Валентайн, и отправился все же за кофе. До рассвета оставалось несколько часов, и он рассчитывал, если повезет, немного вздремнуть, пусть даже и сидя за столом в окружении бесчисленных документов. Но прежде…

***

— Мистер Уоррен, вы знаете что-нибудь о сестре вашей жены? Он смотрел на инспектора щурясь, словно вылезший из норы крот. На щеке остался узор из мелкой клетки — когда Валентайн пришел за Уорреном, тот спал, забившись в угол и свернувшись на самом краю нары. Информация, кажется, с трудом добиралась до сознания: — Сестра Аманды? У нее не было никакой сестры… Т-то есть, раньше была, но она умерла очень рано, и теперь, получается, нет?.. — И я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете. Должны же вы хоть что-то знать о жизни жены до брака? В полумраке допросной было слышно, как медленно ворочаются мысли у него в голове. Продолжая тупо глядеть в стол, мистер Уоррен начал: — Кое-что я знаю, да. Ее звали Джулия, она была младшей в семье. Долгожданный ребенок, как говорила Аманда, но с дефектом. То ли она заболела полиомиелитом в младенчестве, то ли родилась какой-то не такой, но проблемы у нее были. И много. Он говорил вполне уверенно, не подбирая слов, но медленно, с длинными паузами, будто мыслями был очень и очень далеко. — Она не могла сама дышать, ей нужен был кислород каждые несколько часов, не могла ходить, и с трудом держала голову. Да, Аманда рассказывала, как ей приходилось сидеть с сестрой и держать ее голову, чтобы она не сломала себе шею. Родители редко оставляли их одних, почти никогда, и настояли даже, чтобы ночевали все в одной комнате. — Аманде это не нравилось? — спросил Валентайн, открыв блокнот. — Еще бы! — мистер Уоррен усмехнулся, и на секунду с его лица исчезла скорбная маска. Затем снова вернулась. — Аманде было одиннадцать, ей хотелось своего пространства, а не слушать каждую ночь хрипы младшей сестры. Она обязана была быть с ней не только днями, но и ночами. От такого и свихнуться недолго. — Аманда ненавидела Джулию, как вы считаете? — Ненавидела? Нет, о, конечно же нет! Она любила ее, пусть и злилась, когда должна была оставаться с ней вместо того, чтобы гулять с друзьями. Вспоминая о Джулии, моя жена говорила только хорошее. Рисунки, которые та ей дарила, объятия, сказки на ночь. Ей приходилось жить с ребенком, который вообще не должен был выжить. Хотя бы за это стоило уважать ее, вы согласны? Валентайн только хмыкнул. — А о том, что случилось с Джулией, Аманда рассказывала? — Да, — тихо ответил мистер Уоррен и поднял тяжелый взгляд на инспектора. — Не так охотно, как об играх или их секретных песенках, но рассказывала. Моя жена, знаете ли, уважает честность, требует ее от меня и всегда откровенна сама. Это случилось ночью. Аманда проснулась от странных звуков, взглянула на кроватку сестры, и поначалу не поняла, что происходит. Когда до нее дошло, что Джулия лежит вниз лицом, а звуки — это тяжелое дыхание сквозь подушку, она разбудила родителей. Те перевернули малышку, уже посиневшую, принялись ее растирать и тормошить, послали Аманду к телефону вызвать врача, но все было зря. Девочка умерла, и ничего не успели сделать. А потом мою жену, которой на тот момент было тринадцать, обвинили в ее убийстве. Интересный ход мыслей у полицейских, правда, инспектор? — Как родители Аманды отнеслись к случившемуся? — Они похоронили ее, продолжили жить, как жили, разве что все оборудование, необходимое Джулии, передали в детскую больницу. Святого Павла, кажется, но тут могу ошибаться. Может, еще какого-нибудь святого. — Вы много знаете, мистер Уоррен, — сказал Валентайн, дописывая последнюю заметку. — А говорили, что совсем немного. — Я знаю не более того, что рассказывала моя жена, инспектор. Не думаю, что эти сведения будут вам полезны. — Ну почему же, — улыбнулся он, чувствуя триумф. Мистер Уоррен, пока рассказывал историю жены, вдруг забыл изображать безутешного убийцу собственной дочери. Ему было больно, он был опечален, но то была нормальная горечь от потери родного человека. — Будут очень полезны, особенно когда я пойму, кого и с какой целью вы выгораживаете, мистер Уоррен. И вот тогда эти сведения нам очень пригодятся.