Рождественские гимны
14 сентября 2022 г., 07:17
Сверху слышалась чуть приглушенная музыка. Размеренная мелодия скрипки сменилась на веселый мотив, под который, судя по топоту, большинство гостей лихо отплясывало народные танцы. Отец Браун чуть усмехнулся, глядя на потолок: уже давно перевалило заполночь, и светские маски под влиянием вин и шампанского спали. Голосов было не различить, но он был практически уверен: леди Фелисия вот-вот велит музыкантам сыграть кое-что другое. Простенькую, бойкую, и в то же время нежную мелодию, знакомую всем собравшимся с самого детства.
— Не хотите подняться наверх? — Валентайн чуть крепче сжал его ладонь, привлекая внимание.
Отец Браун оторвался от созерцания стыков каменных плит. Хотел ли он? Да, да и еще раз да. Но прошло тридцать лет, а мысль, что те же самые песни зазвучат голосами людей рядом с ним, отзывалась липким застарелым страхом. Он понимал, насколько это глупо и нелепо. Знал, что должен будет рано или поздно примириться с этим и выйти наконец из той норы, в которую когда-то загнал себя. Знал, но все равно внутри все сжималось, стоило лишь представить.
Нежный, поставленный голос леди Фелисии заменит тонкий голосок юного Хамфри — главного запевалы. Половину его головы разорвала пуля тринадцатого января. Хор голосов, нестройных, но искренних и чистых, придет на смену хриплым, кашляющим голосам. Дожди тогда резко сменялись снегом, и в промерзшей земле окопов было до того холодно, что болели все поголовно.
— Если честно, то нет, — ответил отец Браун, склонив голову к плечу инспектора. — Можем мы остаться тут ненадолго? Всего на несколько минут.
Валентайн взял руку отца Брауна и переложил себе на колено, затем медленно и осторожно переплел их пальцы. Тот боковым зрением увидел его хитрую довольную улыбку.
Танцевальная мелодия стихла. Подвал поместья Монтегю никогда не казался похожим на склеп, но какую-то часть обаяния крошечный закуток у винного погреба явно потерял, когда сверху перестала литься музыка. Только их едва слышное дыхание тревожило прохладный, чуть спертый воздух.
Отец Браун напряженно прислушивался, что же будет играть следующим, и в то же время отстраненно думал, насколько же хорошо тут, внизу. Сегодня Рождество. И они могут просто побыть рядом, не боясь быть замеченными. Теплая, чуть шероховатая ладонь в его руке, нежные прикосновения, лишь немного выходящие за тонкую грань дозволенного. Валентайн никогда не настаивал. Он лишь осторожно предлагал, оставляя свободными пути отступления, понимал, что некоторые вещи отец Браун не сможет принять.
Порой он жалел, что связан обетами. Они давали слишком мало места, чтобы двигаться, и отец Браун чувствовал себя лошадью в упряжи, на которую нацепили самые большие шоры из имеющихся. Он знал, что там скрыто за ними, знал и видел, стоило повернуть голову, но не мог просто взять и двинуться в ту сторону. Жесткие поводья тут же разворачивали его обратно.
И Валентайн понимал это без слов, и отец Браун был бесконечно благодарен ему, стараясь отдавать столько дозволенной любви, сколько мог.
Наверху вновь заиграла музыка. Отец Браун обреченно выдохнул, с первых же нот узнав мелодию. Ту самую, звучавшую посреди серых сугробов и промерзшей земли окопов.
— Идем? — спросил Валентайн. — Они там уже Рождественские гимны распевают.
Отец Браун чувствовал, как горло сжимается. Только не сейчас. Внизу они слышали лишь приглушенную мелодию, лишенную голосов; всего лишь вибрации, идущие по стенам и потолку. Наверху же будут слова. Те самые слова, что старались красиво исполнить еще совсем мальчишки, кутаясь в тонкие плащи и совсем не боясь быть обнаруженными. Где-то совсем рядом, ярдах, может, в шестидесяти от них, такие же парни голосили собственные песни, удивительно похожие и ритмом, и настроением. Отличался всего лишь язык.
Отец Браун не хотел идти. Отец Браун понимал, что тридцать лет прячет сам от себя то, что ни раз уже рассказывал Богу.
— Да, идем, — кивнул отец Браун. — Разве что я петь, пожалуй, не буду.
— Это почему же? — Они вышли из-под света тусклой лампы, но по голосу все равно было слышно, что Валентайн улыбается.
— Горло побаливает. Полагаю, несколько бокалов пунша смогут мне помочь.
Валентайн рассмеялся. Он шел чуть впереди и вовсе не спешил отпускать руку отца Брауна.
Почти у самой лестницы отец Браун остановился. В резком свете, что лился из приоткрытой двери, он видел Валентайна. Яркую полосу на его щеке, голубизну глаз, чуть скрытую темнотой, и мягкий, заботливый взгляд.
— Могу я, — отец Браун положил руку на его плечо и кончиками пальцев коснулся шеи. Прикосновение к теплой коже успокаивало. — Могу я поцеловать вас?
Они поднимались наверх, к музыке, к весело поющим голосам. Поющим песню, которая стала для Отца Брауна символом холода, дрожащих от боли лёгких, и смерти. Тепло чужих губ, оставшееся на его собственных, напоминало, что сейчас — иначе. Валентайн шел впереди и широко улыбался собственным мыслям. Отец Браун отставал от него на пять ступенек и едва слышным шепотом подпевал мелодии, что становилась все громче и громче. Слова гимна он помнил так же, как помнил слова молитв — они впечатались в память так, что не выжечь.
Сердце гулко билось, кровь шумела в ушах морским прибоем, но отец Браун видел впереди спину Валентайна, который старался то прибавить шаг, то идти медленнее, и чувствовал в себе храбрость, сильнее которой в жизни не ощущал.
Под ярким светом строчки уже не казались напоминанием о жуткой, бесконечной боли. Леди Фелисия и миссис МакКарти пели, обнимая друг друга за плечи, и одной этой картины было достаточно, чтобы сделать отца Брауна счастливым.
Валентайн протянул бокал с пуншем. Оглядывая его с хитрой улыбкой, он присел рядом на софу.
— Хьюго, в чем дело? — негромко спросил отец Браун, мило улыбаясь проходящим мимо дамам.
— Ни в чем, все в порядке. Просто я впервые за долгое время по-настоящему радуюсь Рождеству.
— Сегодня работы нет, инспектор? — Леди Фелисия отсалютовала им бокалом, оторвавшись наконец от толпы своих спутников.
— Похоже, преступники тоже решили сегодня передохнуть, — кивнул Валентайн.
— Сказочно выглядите, миледи, — улыбнулся отец Браун. В серебристо-синем платье, с наброшенной на плечи меховой мантией, она выглядела великолепно. Почти что Снежная королева.
Наверное, это хорошо, — думал отец Браун, вспоминая слова Валентайна. — Пока все спокойно, перемирие наступает у преступников и полиции. И у ворчащих друг на друга соседей — тоже. Когда совсем все плохо, а мир разваливается на части, один и тот же мотив старой песенки, что известна каждому, ненадолго останавливает даже войны. Чтобы потом, когда все будет в порядке, их пели снова.
