Дом, окруженный лесом

Приоткрыв скрипнувшую дверь, я выбираюсь на залитое холодным лунным светом крыльцо, на котором контрастной светотенью выделяется высокая мужская фигура. Босым ногам прохладно на деревянном полу, но в целом прохлада даже приятная, не раздражающая. Медленно и спокойно направляюсь к перилам, ноги не путаются в довольно длинном подоле белой ночной сорочки, она легонько развевается при ходьбе и совсем не мешает. Подхожу к перилам и опускаю на них локти, бросаю взгляд влево. Эрвин смотрит куда-то вдаль и вверх, холодный свет луны отражается в голубых глазах и довольно резко очерчивает профиль. Я отвожу глаза в сторону, тоже смотрю вперед с неопределенным выражением. Вокруг привычная лесная тишина — где изредка бывают звуки, но когда нет ветра, иной раз она кажется звенящей. — …Какие кошмары тебе снятся сейчас? — заговариваю я после недолгого молчания. — По-прежнему разные, — мужчина пожимает плечами, не глядя на меня. — И Арлерт? — едва заметно приподнимаю кончик губ вверх. — Вот сегодня — он, — Смит переводит на меня взгляд, на его лице я замечаю тоже еле видную усмешку. Подхожу ближе и, поднырнув под его рукой, становлюсь впереди него, спиной к нему. Так же привычно опускаю локти на перила, как и ранее, и смотрю вперед. Передо мной расстилается красивый, умиротворяющий, но в какой-то степени… равнодушный пейзаж. Большая поляна, покрытая невысокой травой, что в свете луны кажется черно-белой, ее окружают неровные ряды сосен, создающие выделяющийся темный зигзаг на линии горизонта. Вдалеке туманные очертания гор — пятидесяти оттенков синего. — …Тебе нужна другая женщина, — снова начинаю разговор, качая головой. Чувствую, как мужская рука обнимает меня сзади за талию. Эрвин делает короткий шаг вперед и становится вплотную ко мне. — Ты меня вполне устраиваешь, — отвечает он, а затем, утыкаясь носом мне в макушку, добавляет так тихо, словно боится, что кто-то посторонний услышит: — Ты не виновата в моих кошмарах, — глупый жест. Здесь на многие километры вокруг только дикие звери. — Но виновата в том, что не стремлюсь тебя от них защитить, — парирую я — без сожалений или упрека, просто… констатация факта. — Почему ты выбрал жизнь изгнанника? — спрашиваю после недолгой паузы. Мы начинаем этот разговор уже не первый раз. И каждый раз я слышу разные ответы. Каждый из которых по-своему ложь и по-своему правда одновременно. Эрвин пожимает плечами. — Не нашел себе места в обществе, — просто отвечает он, и я по тону не совсем понимаю, сожалеет он, радуется или что еще. — Тебя по-прежнему любят в обществе. Ты герой, — получается резче, чем я хотела, ну да ладно. — Ты остановил Гул… Забавно, что ни я, ни он не помним, как он это сделал. Он не помнит, потому что использование силы титана оставляет отпечатки на разуме и памяти, а я — потому что в этот момент участвовала с несколькими разведчиками в эвакуации гражданских. Точнее, в попытке эвакуации. Впрочем, что здесь гадать — он убил Эрена, наверное. Что случилось с теми Колоссальными, которые разгуливали по миру, после этого, я тоже не помню. Помню только, что когда это все закончилось, осталась только горстка элдийцев и совсем щепотка других народов. — Я не… — Эрвин осекается на полуслове, не зная, что говорить дальше, а затем задает встречный вопрос: — А почему ты это выбрала? Я, мельком взглянув на него, снова отворачиваюсь в сторону. — Кто-то же должен был скрасить твое одиночество, — а вот у меня ответ каждый раз один и тот же. — И для этого нужно было приносить себя в жертву? — он смотрит отстраненно и как-то строго. Это вызывает улыбку — непонятную даже мне самой. — Я привыкла, — говорю в ответ, сдувая с лица прядь сброшенных ветром на лоб волос. — Я тоже привык к одиночеству и кошмарам, — парирует мужчина. — Вот видишь, — раздраженно и быстро отвечаю я. — Мы оба к чему-то привыкли. Мы еще какое-то время молчим, а затем я разворачиваюсь к нему лицом и обнимаю, прижимаясь щекой к его груди и забравшись ладонью под расстегнутую рубашку. — Мое отношение к тебе не изменилось слишком уж существенно, — проговариваю я тихо. — Я по-прежнему считаю тебя монстром и зверем, — говорить мне тяжело, потому что на каждом слове мне хочется сжать зубы и дать успокоиться клокочущей внутри злости. — Просто иногда… — прижимаюсь сильнее и стискиваю под пальцами ткань рубашки у него на спине. — Иногда мне становится очень за тебя больно. Наверное, поэтому я пытаюсь что-то для тебя сделать… Примерно так, Эрвин Смит. Ты для меня по-прежнему зверь. Жестокий и хладнокровный. Не видящий границ. Но при этом я глубинно понимаю — и, честно говоря, предпочла бы куда-нибудь деть это понимание, но что поделать, — что ты несешь свою боль и одиночество с самого своего детства, с тех самых пор, столько лет это разъедает тебя изнутри, даже сейчас… Ты, знаешь, из тех самых зверей, которые бросаются на других от того, что постоянно терпят боль от своих незаживших ран. Я на секунду зажмуриваюсь, а потом чувствую, как он аккуратно обнимает меня одной рукой за плечи, затем соскальзывает к голове, чуть-чуть взъерошивая волосы, а второй рукой прижимает мою ладонь к своей груди сильнее. Он ничего не говорит, но в этих жестах скользит какое-то… принятие, непонятное, но очень ощутимое. Я плотно смыкаю губы и с шумом выдыхаю. А затем, отстранившись, вскакиваю и сажусь на перила, нестойко качнувшись. Эрвин сразу же придерживает меня одной рукой, а я кладу руки ему на плечи, опираясь. Он как-то слишком мягко усмехается, а я отвечаю на это жесткой ухмылкой. Если ты, Эрвин, думал, что я — твой подарок на оставшееся тебе время, то ты глубоко ошибаешься. Я твое гребаное наказание за все, что ты сделал. Наказание, которое каждый день будет раздирать твои раны заново, а затем, спохватившись, помогать тебе их зализывать. На оставшееся тебе время… А сколько, собственно, осталось? Опершись подбородком на плечо мужчины, я отнимаю ладони от его спины и загибаю пальцы, пытаясь посчитать. Носители силы разумных титанов живут около тринадцати лет после первого превращения, а прошло уже… шесть лет? Семь? Может, больше… В этой глуши и за временем как-то тяжело следить… — Пять лет… — слышу я его голос у самого своего уха. — Осталось пять лет. Может, меньше… Эрвин тихо смеется, в этом смехе я улавливаю отдаленную горечь и, чуть отстранившись, вглядываюсь в его лицо. Я улыбаюсь мягко и ласково, осторожно разглаживаю пряди светлых волос. Он улыбается. — Я прожил неплохую жизнь… Он улыбается с каким-то смирением и обреченностью. Я вглядываюсь в голубые глаза. Ты лжешь, Эрвин Смит. Лжешь и себе, и мне. И настолько неумело, что любой идиот бы понял. Ты прожил отвратительную жизнь. Хуже не придумаешь. И ты пытаешься просто за что-то уцепиться, чтобы потом уйти без сожалений. Я улыбаюсь. Улыбкой ободряющей, мягкой, нежной, ласковой, оптимистичной и солнечной, жизнеутверждающей, поддерживающей… какой угодно, только не настоящей, и, прильнув ближе, оставляю на его лице несколько смазанных поцелуев. На щеке, на скуле, на лбу, потом чуть-чуть задеваю губы. — Да, — едва заметно киваю. — Так и есть… В ответ он улыбается доверчиво. Правда верит мне или хочет верить — я не разбираюсь. Быть может, дурак, я и правда научилась врать лучше тебя. Я соскальзываю с перил и с такой же ненастоящей, но убедительной улыбкой ухожу в дом. — Спасибо… — слышу голос Эрвина, когда уже переступаю порог, и оборачиваюсь. Усмехаюсь шире, уже с привычным жестким задором. — Да не за что! — взмахиваю рукой и скрываюсь за дверью. Теперь мою совершенно ненастоящую улыбку, которая будто приклеилась к лицу, наблюдает темнота комнаты, а влаге в глазах и — уже — на щеках и вовсе не в чем блестеть, я стою в тени, луна не бросает на меня свои лучи через окно. Пять лет, Эрвин Смит… Может, меньше… И все твои кошмары наконец перестанут тебя беспокоить.