Дом, окруженный лесом

Пожалуй, я должна была начать рассказ с самого начала, с событий двухлетней давности, а может быть, с событий, которые произошли еще раньше… Но я часто действую импульсивно, по первому порыву. Хорошо это или плохо… пожалуй, здесь я определиться не могу. Иногда из этого выходит что-то восхитительное, иногда я грызу себе локти, разгребая последствия принятых сгоряча решений… А иногда я до конца не могу понять, как относиться к тому, к чему привело мое решение. Мое имя вам ничего не скажет. Я — не главный герой элдийской истории, и даже не второстепенный. Я обычный солдат, умудрившийся дожить до конца старого света и начала нового. Я бывала на передовой — в разные моменты там побывал каждый из Разведкорпуса. Я убивала титанов, потом убивала людей, потом — и тех, и других. Я бы не назвала себя героем, хоть в какой-то момент мы, разведчики, и стали героями для своего народа. А затем стали его врагами. И снова героями. История любит менять направления своих линий на противоположные, переплетать их клубком, распутывать так, что и не разберешься, как они были связаны до этого… Но если вам нужно имя — зовите меня Лейн. Так зовут меня мои друзья и знакомые. Я родилась в горных лесах на юге, за стеной Роза. Возможно, вы знаете, где был расположен поселок Допер, откуда родом Саша Браус — одна из героинь войны и ценный боец разведотряда, — я из тех же мест. Там было несколько мелких охотничьих поселков, разбросанных по склонам гор, иногда дорога от одного до другого могла занимать и полдня на лошади: тропы, по которым могли пройти лошади, были извилистыми и нередко огибали горные склоны там, где удобнее. Напрямую путь не занял бы и пары часов. Впрочем, все поселки в этой местности сравняли с землей Колоссальные титаны, выпущенные Эреном Йегером из стен. Именно тогда, полагаю, погибла моя мать. Я пересказываю эту историю и понимаю, что в целом она не имеет никакого отношения к той истории, о которой я на самом деле хочу рассказать. Пожалуй, важно упомянуть лишь о том, что мой отец после происшествия в Шиганшине отправился служить в разведотряд. Он упрямо верил, что то, чем занимается разведка, действительно важно для победы человечества над титанами. Упрямством я, кажется, пошла в него. Эта до невозможности упрямая вера в важность деятельности Разведкорпуса передалась и мне, хоть мы говорили об этом с отцом лишь однажды — перед его отъездом. Потому, когда он погиб спустя два года, я твердо решила, что пойду по его стопам и тоже отправлюсь служить в разведку. Там я и познакомилась с этим человеком… Командора Эрвина Смита знал каждый в разведотряде. Это, впрочем, было неудивительно. Все документы, необходимые для приема на службу, проходили через его руки, плюс он нередко появлялся перед подчиненными, красочно рассказывая о роли деятельности Разведкорпуса в жизни государства, в отвоевании просторов между Розой и Марией, в выживании и развитии всего человечества как вида… Командор говорил правильно и красиво, донося идею важности и незаменимости Разведкорпуса до ушей каждого своего подчиненного, будь то майор или простой рядовой. Я верила каждому его слову — так же, как верил мой отец. Он писал домой редкие письма, в которых рассказывал о службе, о своих соратниках и, конечно же, о своем начальстве. Он искренне восхищался командором Эрвином Смитом, и я при поступлении на службу решила, что тоже обязана глубоко уважать этого человека — хотя бы отдавая этим дань уважения своему погибшему отцу. На самом деле, я не собиралась стать выдающимся солдатом. Мое решение пойти на службу в разведку было порывистым, необдуманным; что делать после вступления в ряды разведчиков, я понятия не имела. Я просто… несла свою службу? Пожалуй, так. В память об отце и из-за искреннего желания помочь людям, которые находились рядом со мной. Я прекрасно знала, что не сильна в стратегиях и в командовании, а для того, чтобы бить титанов, защищая своих товарищей, и звания рядового хватало. Я и оставалась рядовым долгое время; забегая наперед, скажу, что в период войны с Марлей я получила должность командира отряда только потому, что «старожилов» в разведке на тот момент осталось совсем мало, и я была в их числе. Но так вышло, что я уже на ранних порах своей службы стала близко общаться с «верхушкой» Разведкорпуса. Как так получилось? Все до смешного просто. Я согласилась сходить на свидание с Майком Захарисом. А потом на второе. И на третье. О том, что у командора Эрвина есть какая-то тайна, Майк проболтался на первом свидании. Но упомянул он об этом вскользь, между делом, не придавая этому значения, а мне было не так интересно, чтобы расспрашивать подробнее. У каждого есть свои тайны, мне не было дела до командорских. Я быстро об этом забыла, но, кажется, это в тот момент объяснило, почему моя интуиция настораживается каждый раз, когда этот человек находится близко. Я заглушала это чувство, считая это неуважительным недоверием, это казалось мне неуважением прежде всего к моему покойному отцу. И все же оно вспыхивало с раздражающим постоянством, потому я через какое-то время научилась с ним мириться. Сосуществовать. И почти перестала обращать внимание на эту колкую искру внутри души. А потом она разгорелась в самое настоящее пламя… Знаете, как это: очутиться не в то время не в том месте? Командор Эрвин всегда был со мной обходителен и мягок; впрочем, таким он был со многими в неформальной обстановке. С Майком мы расстались довольно скоро, но это никак не повлияло на отношение его товарищей ко мне. Капитан Леви остался таким же слегка отстраненным, командор Эрвин — вежливым и обходительным, а майор Ханджи — веселым и приветливым. С Ханджи… с майором Ханджи мы вообще… я бы сказала, довольно сильно сдружились, к моему искреннему удивлению. Я редко хорошо лажу с такими гиперактивными людьми. Мне больше по душе люди спокойные, а еще я не люблю больших шумных компаний — просто я редко чувствую себя уютно в таких компаниях. Если я попадаю на шумные вечеринки — я обычно молчаливо наблюдаю или спокойно общаюсь с двумя-тремя собеседниками. Возвращаясь же к теме наших с Майком отношений… Он долго не горевал, вскоре у него появилась другая женщина, и я была искренне рада за него. Что же было потом?.. Потом случился Эрен Йегер. Возможная угроза человечеству, стараниями командора Эрвина и капитана Леви превратившаяся в надежду для человечества. Эрен обладал загадочной силой, позволявшей ему обращаться в титана… Ой, да почти все знают эту историю! Доверяла ли я Эрену Йегеру? Забавно, но тут моя интуиция была спокойна. Мальчишка отчаянно рвался на свободу, за пределы стен, и я… возможно, могла его в чем-то понять. Из моего родного поселка стен было не видно. Возможно, если бы я родилась и выросла, каждый день созерцая огромную стену, я бы тоже хотела выглянуть за ее краешек. Но наверняка не знаю. Я никогда не была особо любопытной. Я люблю созерцать и наблюдать, но созерцать и наблюдать можно было и в моих родных краях. Оказалось, что существуют и другие люди, способные принимать облик титанов. И они… не на нашей стороне. Один из мальчишек-новобранцев оказался тем самым Колоссальным титаном, который пробил ворота в Шиганшине и в Тросте. Его друг — Бронированным. Девчонку из королевской полиции, также способную превращаться в гиганта, изловили в Стохессе. Тогда я была в ужасе от того, сколько погибло гражданских. Они в этот день спокойно отправлялись на работу, вели детей в школу, сидели с газетами в уютных кафе… Я не знаю, почему, но ощущения после этой трагедии отличались от ощущений после трагедии в Тросте. Быть может, потому, что в Трост мы прибыли, когда ворота были уже закупорены гигантским валуном, а операция по зачистке города от оставшихся в нем титанов подходила к концу… В Стохессе я видела все события, с начала до конца. А еще… Возможно, я чувствовала что-то другое, потому что появление титанов в Тросте было настоящей неожиданностью, а в Стохессе это было ожидаемым развитием событий… И мне было безумно сложно понять, почему же войска не позаботились об эвакуации гражданских… В операции по освобождению Эрена Йегера из лап Колоссального с Бронированным командор Эрвин потерял руку. Я оказалась в числе тех солдат, которые были рядом в тот момент. Наверное, именно тогда я почувствовала, что могу погибнуть в любой момент. Мы окружили командора кольцом и отбивались, как могли, от лезущих со всех сторон титанов. Было ли страшно мне? Конечно! Да всем нам было страшно, включая командора. Никто не хотел умирать, тем более такой жуткой смертью. Я помню, как выглядел командор Эрвин в тот момент, когда я мельком обернулась и встретилась с ним взглядом. Я не знаю, почему мне в память врезалась именно эта картина. Может, потому что столь критические ситуации отпечатываются в мозгу самыми яркими картинками… Это неважно. Я просто запомнила. Бледное, блестящее от пота лицо, растрепанные прилипшие ко лбу волосы, бурые ошметки плоти, свисающие с окровавленного предплечья, и донельзя удивленный взгляд. Командор, казалось, был удивлен тем, что увидел здесь меня… А я была удивлена тем, что он удивлен. После этого он приказал нам уходить. Никто, конечно же, не послушался. «Меня… можно заменить…» Немного позже я, стискивая зубы от гнева и пытаясь уложить в голове весь ворох неожиданной информации, которую я узнала, оказавшись не в то время не в том месте, думала о том, что его нужно было заменить. Хотя бы тогда. Нужно было уйти и бросить его на растерзание титанам. А еще лучше было бы, если бы кто-то догадался заменить его раньше. Но, впрочем, я понимаю сейчас (и понимала тогда)… что я не оставила бы его в любом случае. Я просто не могу бросить человека, который не может защитить себя. …Простите. Кажется, я увлеклась деталями. Все вы наверняка знаете и о перевороте, в результате которого на трон была усажена Хистория Рейсс — истинная королева государства. Где-то между свержением прошлого короля и провозглашением Хистории Рейсс королевой я заменяла соратника на посту дежурного у комнаты командора. Эрвин Смит, с помощью своей расчетливости и смекалки избежавший повешения и перевернувший власть в государстве с ног на голову, в это время как раз играл в шахматы с Дотом Пиксисом — командующим войсками Южного округа. Вообще-то сменить дежурного должен был Конни Спрингер, но Конни куда-то подевался, потому я согласилась оперативно выйти на дежурство. Возможно, если бы на пост встал Конни, маленькая тайна командора так и осталась бы в кругу тех людей, которым он сам захотел ее доверить. Но у меня, как у охотницы, слишком хороший слух. Саша Браус обладала таким же. — Так зачем ты сделал это, Эрвин? — Мой отец был школьным учителем… Я слышала каждое слово. Каждое гребаное слово из этого, казалось, бесконечно долгого рассказа, которое загоняло иглы мне под нервы, вспыхивало взрывами в сознании, рассыпалось кровавым фейерверком и заставляло раз за разом просматривать в воображении калейдоскоп лиц. Лиц тех, кто погиб, лег костьми, оставаясь до конца верным воином разведки. Во время вылазок за стены, во время операции в Стохессе, во время переворота… Лицо моего отца, лица моих друзей, лица юных незнакомцев, которые погибли на следующий же день после вступления в разведотряд. Они верили, что погибли за человечество. Они верили, что отдали свою жизнь ради процветания людского рода. Они… они наивные глупцы, и я была такой же! Сколько жизней было отдано, загублено, израсходовано… Не ради свободы и выживания человечества. А просто ради эгоистичного желания командора доказать правоту своего погибшего отца. — Эй… ты в порядке? — я не сразу поняла, что меня трясут за плечо. Жан Кирштайн… Взгляд юноши выглядел взволнованным, я разглядела это не сразу из-за слез, набегающих на глаза. Нужно было взять себя в руки. Когда дело доходит до контроля эмоций наедине с собой, у меня возникают проблемы. Появление этого молодого человека здесь в этот самый момент стало для меня неожиданностью — наверное, я настолько внимательно вслушивалась в разговор командора с Пиксисом, что даже забыла о том, что это все еще здание штаба, в котором нас, разведчиков, достаточно много. Но на людях я не люблю проявлять эмоции ярко. Потому я постаралась хотя бы не выдать себя и того, что услышала. Наверное, сработал инстинкт самосохранения. Если я сейчас подниму бунт в рядах разведчиков — меня казнят. Это было… малодушно. Но ничего лучше я в тот момент не придумала. — Извини… — я вцепилась в руку Жана и отлепилась от стены, на которую до этого опиралась спиной. — Мне немного дурно, можешь подменить меня на десять-пятнадцать минут? Парень понимающе кивнул. — Может, тебя проводить? — он окинул меня участливым взглядом. — Нет-нет, — отмахнулась я, вымученно улыбнувшись. — Я скоро буду в норме. Жан не стал настаивать. Просто занял мое место у стены рядом с дверью, а я бегом отправилась искать уединенный угол. Глядя в зеркало в уборной, я умывалась уже пятый раз. Дрожь в руках не проходила, а на глаза набегали новые слезы. Я очень хотела успокоиться… Взять себя в руки. Оценить ситуацию здраво. Я вообще хотела бы уметь так — отстраниться от собственных эмоций в некоторые моменты. У меня не получалось, я даже нанести воду на лицо сейчас не могла так, чтобы не расплескать ее по пути. После шестой или седьмой попытки я плюнула и просто вцепилась руками в умывальник, глядя на свое растрепанное отражение в зеркале. Значит… Теперь к горлу вместо комка рыданий подступил истеричный смех. Значит, за это погиб мой отец? Человек, который верил в разведку как в нечто важное для человечества. За это погибли десятки, нет, сотни людей? Они отдали свои сердца, веря в дело, о котором так красиво, так душевно вещал командор. Этот… монстр. Это чудовище. Это… Я не знала, как назвать его в своей голове, при одном воспоминании зубы стискивались, а из горла вырывался невнятный рык — кажется, на моей памяти так рычали израненные волки. Почему?.. Это был единственный вопрос, который крутился в голове. Почему эти люди отдали свои сердца, чтобы это чудовище сожрало их на обед и не подавилось. И потребовало больше, больше сердец, чтобы только добиться своей личной цели. Я не понимала, искренне, откровенно. Не понимала, что изменят для мира его доказательства. Что они изменят для тех, кто уже погребен в братских могилах, или для тех, кто сожран заживо и отрыгнут слипшейся массой. Впрочем… командор ведь не думал о том, важна ли эта «правда» для людей, спасающихся от титанов за стенами. Это было важно для него самого, и ему понимания этого было достаточно для того, чтобы посылать своих подчиненных на смерть. Моя интуиция снова оказалась права. Она не зря настораживалась всякий раз, когда этот человек оказывался рядом. И теперь я не заглушала этот огонь, вспыхивающий в душе лесным пожаром. Я отпустила ненависть. Чистую, искреннюю, сжигающую, как лава разъяренного вулкана. Именно тогда началось наше с командором Эрвином молчаливое противостояние. Я не могла выразить свою ненависть в открытую. И уйти не могла. Люди, с которыми я служила плечом к плечу, стали для меня важными, я не могла их оставить. Ведь он сожрет их, уничтожит ради собственного желания, я должна защитить их — как могу. Я тоже не хотела быть сожранной, но… в конце концов, я понимала, что, отправляясь служить в разведку, я уже приняла то, что могу погибнуть в любой момент. И я готова была это сделать. Ради людей, которые заслуживают спокойного «завтра» и ради людей, жизнями которых я дорожила. Из почти сотни человек, отправившихся в Шиганшину, чтобы таки откопать тайну, находящуюся в подвале Эрена Йегера, выжило десять, включая меня. Я выжила настоящим чудом — после второго залпа Звероподобного командор отправил меня за стену, доложить сражающимся в Шиганшине о том, что нужна подмога. Я помню, я смотрела на него холодными, пустыми глазами и не понимала, почему он отдал такой приказ. Какая… Какая, чтоб его, подмога от двух отрядов, когда за один залп Звероподобный стирает камнями в пыль три отряда?! Что за ерунда?! Что за маразм, что за детские игры, когда над останками поселения стоит кровавый туман, а капитан Леви, надрывая глотку, от отчаяния орет солдатам: «Не смейте умирать!»?! Я стояла и смотрела, вокруг врезались в дома камни, взмывали в воздух облака крови, слышались оборванные предсмертные крики, лились грады истерик и сумасшедшего бреда. Я не понимала, почему сама все еще нахожусь в здравом уме. Может, сыграла роль привычка с детства охотиться? Глупая мысль… — Чего ты ждешь? — командор поднял на меня глаза, голос стал строгим и в какой-то степени жестким. — Иди за стену. Приведи отряд майора Ханджи. Когда я добралась до уцелевших в Шиганшине, все члены отряда Ханджи, кроме самого майора, были мертвы. Ханджи ослеп на один глаз. Мы пытались удержать Райнера Брауна, оказавшегося Бронированным титаном. Понятно, что ни о какой помощи от отряда Ханджи не могло быть и речи. Здесь раненная Саша, которой я перевязывала раны, у стены сражались Колоссальный и титан Эрена (позже я узнала, что он зовется Атакующим); мне повезло, что я не угодила в облако пара, которое испустил Колоссальный, чтобы отогнать от себя солдат, которые по сравнению с ним выглядели как назойливые комары. На самом деле… Я рвалась обратно за стену, к месту сражения со Звероподобным. Ханджи — достойный и чуткий командир. Он не позволит ни одной жизни угаснуть напрасно. Мы все понимали, что иногда без человеческих жертв в нашем деле не обойтись. Но майор Ханджи и капитан Леви старались минимизировать их число. А командор Эрвин бросал в мясорубку десятки и сотни солдат, потому что… Не знаю. Может, потому что на войне все равно будут жертвы? Одной больше, одной меньше… Я хотела, чтобы было «одной меньше». Хотя бы одной… Я — солдат со средними навыками, который не силен в стратегии… Я вряд ли смогла бы спасти многих, но хоть кого-то мне хотелось спасти. Но здесь тоже не хватало рук. Жан и Конни отправились искать выживших после взрыва, устроенного Колоссальным, Армин отправился на помощь Эрену, Микаса с Ханджи допрашивали Райнера. Я была нужна, чтобы спасти Сашу. Может… может, это та самая жизнь, которую я должна была спасти сегодня? Ханджи на мое сообщение кивнул — без своей привычной улыбки, — и сказал, что как только Конни и Жан вернутся, он отправит их на помощь к командору. Я, если честно, хотела возразить. Сам приказ был в высшей степени неразумным, даже я это понимала. Сейчас некогда было реализовывать всякие «замечательные планы», да и я была уверена, что Жан и Конни пойдут на такой же фарш, на который пошли те солдаты, кровь которых укрыла селение красным туманом. Но Ханджи не ослушался бы — слишком сильно он доверял командору. Я зря не рассказала ему о том, что слышала… А сейчас был неподходящий момент. Вряд ли Ханджи сейчас воспринял бы это нормально. Колоссальный у стены завалился внезапно, и только мы выбрались оценить обстановку, нас ждала еще одна неожиданность — титан, передвигающийся на четвереньках, груженый какими-то припасами и снарядами. Я еле успела убрать Ханджи с его пути, когда титан ловко вкинул в пасть оставленного без присмотра Райнера. Верхом на титане сидел пшеничноволосый человек в очках, с обнаженным торсом, вид у него был редкостно потрепанный. Я смотрела на него лишь секунду, но за эту секунду каким-то внутренним чувством успела понять, что бой за стеной закончен. Видимо… это и был Звероподобный в человеческом обличье. Ханджи не отдал приказ преследовать его. Мы должны были понять, что происходит у стены и за стеной. Там, где недавно изливал жар Колоссальный, было пусто и тихо. К стене я прибыла позже всех — несла на себе раненую Сашу. Своих я заметила еще на подходе, они словно разбились на две группы, их разделяло две или три крыши, не помню точно. В отдалении на скате стояли Конни и Жан, показывая руками на крышу, на которую приземлилась я; на моей суетился Леви, орали Флок и Эрен, стонал Бертольд. — Уходим отсюда, — ко мне спешно подскочил Ханджи, жестом указывая на крышу, где расположились Конни с Жаном. Сам он тащил за шиворот Микасу и Эрена. Одной рукой. — Сейчас здесь будет титан. Титан? Я на секунду удивленно распахнула глаза, но приказ выполнила. Выглянув на секунду из-за Ханджи, я выпустила оба троса в соседнюю крышу и рванула туда по косой. Траектория моего движения позволила мне разглядеть, что же происходило на крыше. Пока Эрен не закричал «Капитан, вы должны использовать сыворотку на Армине!», я не поняла, что этот обугленный силуэт, отдаленно напоминающий человеческий, — это и есть Армин. На его теле, кажется, не осталось ни одного целого участка, но, раз Эрен говорил о сыворотке, значит, он еще жив. Неподалеку, привязанный к дымоходу для пущей надежности, сидел Бертольд с обрубленными конечностями. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: бедняга в курсе, что сейчас произойдет. Я резко выдохнула и отвела взгляд. Глаза Гувера были как у зверя, который в последнюю секунду понял, что он на прицеле. Как у зверя, который понимает, что ему не сбежать. На самом деле, это ужасное зрелище. Я на секунду задумалась, пытаясь выгнать из головы образ отчаявшегося до крайности Бертольда. Если Эрен просил использовать сыворотку на Армине, значит, есть кто-то еще, кому можно ввести эту сыворотку, чтобы спасти жизнь. Кто? Я скользнула взглядом по крыше. Конечно… Командор Эрвин тоже был там. У него был разорван левый бок, дыра зияла такая, будто кто-то оторвал зубами огромный кусок торса. Отчего-то мои губы сами собой стиснулись, я напряглась. Все же… я была искренне изумлена. Как эти двое все еще живы?.. Наверное, вы хотите спросить: хотела ли я тогда, в тот момент, чтобы командор Эрвин умер? Нет. Не хотела. Наверное, это странно прозвучит из уст потомственной охотницы, но я никогда не могла искренне пожелать смерти живому существу. Я убивала животных, но делала это не потому, что это доставляло мне удовольствие. Это промысел, которым занимались мои родители и мои деды, я также стала охотиться, потому что в нашей деревне и заниматься-то, в общем-то, было больше нечем. Но я не припомню, чтобы я хоть когда-нибудь радовалась убитой мною добыче. Титанов, к слову, я тоже убивала без всякого удовольствия. Это… было просто нужно. Если я не убью их, в следующую секунду они убьют моих товарищей, а потом переберутся за стены и убьют гражданских, которые не в состоянии сами себя от них защитить. Во время переворота мне пришлось убивать людей. Наверное, если бы я знала уже тогда, для чего командор Эрвин заварил всю эту кашу, я бы ушла из разведки. Но я не знала. От моей руки тогда пало четверо. Я… не жалею, что их убила. Знаете, это сложно объяснить. Если на ваших родителей наставят ружье бандиты, будете ли вы жалеть о том, что выстрелили раньше? Я защищала Эрена и Хисторию, которые были мне ближе, чем люди, которых я не знала и которые хотели причинить им боль. Впрочем… Я не говорила о том, что эти четверо, убитые мною, не являлись мне после в кошмарах. Так что там, в Шиганшине, меняя повязки Саше на одной из крыш, я понимала, что не желаю смерти никому из тех троих несчастных, что остались на крыше с капитаном Леви, который должен был сейчас сделать, наверное, очень нелегкий выбор. Ни предателю Бертольду, ни доброму, светлому и решительному Армину, ни командору. Я могла сколько угодно рычать и прокручивать в мыслях сцену, где я оставляю его, только что лишившегося руки, на съедение титанам, но когда дело доходило до реального осознания того, что он действительно может умереть… Это, знаете, вопрос справедливости и милосердия. Если выбирать между милосердием и справедливостью, то я скорее буду несправедливой, чем беспощадной. Отец все детство твердил мне одну вещь. Нужно уважать любую жизнь. Даже ту, которую ты отнимаешь. Я не оборачивалась, когда за спиной раздался рев. Мне было не до этого, если честно. Саша бредила, мне приходилось менять повязки и периодически обтирать ее водой из фляги. Да и я, наверное, знала, какой выбор сделает капитан Леви. В любом случае, мне было жаль этого человека. Капитан Леви был поразительной личностью, сочетающей в себе понимание своего воинского долга и удивительное умение сострадать каждому, кого он встречал на своем пути. Необходимость сделать выбор, когда он в любом случае будет неправильным, была слишком жестоким испытанием для него. Хоть он и говорил о том, что нет смысла сожалеть о сделанном выборе, потому что сожаления не изменят прошлого, я была уверена — он сожалел о многих принятых им решениях. Это война, мы все погрязли в ошибках, каждый день принимая сотни неправильных решений и, может быть, одно правильное. Сейчас капитан Леви в любом случае сожалел… Кого бы он ни выбрал — остальные двое умрут. Порыв воздуха от проскочившей мимо Микасы только подтвердил мои догадки. — Микаса! — Ханджи еле успел ухватить девушку за руки и, заломив их за спину, кое-как обездвижить ее. Конни и Жан взирали вперед полными ужаса и сожаления глазами. Флок с облегчением выдохнул и теперь стоял, прислонившись к дымоходу и сложив руки на груди. Эрен грыз руку до кровавого месива между пальцами. На сегодня он исчерпал силы своего титана. — Эрен, — закончив с перевязкой Сашиных ран, я отложила бинты и перевела взгляд на Йегера. — Не сходи с ума. Глаза юноши удивленно распахнулись, когда я тяжело опустила руку ему на плечо. — Мне жаль, — я понимающе поймала его взгляд и через две долгие секунды опустила глаза, поджав губы. Я успела заметить, как по перемазанному кровью лицу стекают светлые дорожки слез. Когда титан, сожрав хрипящего от крика Бертольда, растворился, мы группами вернулись на крышу к капитану Леви. Микаса и Жан рванули к уже бездыханному обугленному телу Армина, Эрен с опустевшим взглядом на нетвердых ногах отправился туда же. Конни методично занялся Сашей, проверяя снова и снова ее повязки. Очевидно, чтобы отвлечься от осознания того, что лишился друга и соратника. Я не стала препятствовать. Дать ему позаботиться о Саше — наверное, единственное, что я могла в тот момент для него сделать. Командор Эрвин выглядел живее всех живых. Он с удивлением рассматривал отросшую правую руку — титанья регенерация, догадалась я. Он слегка улыбался, сгибая и разгибая пальцы, и я поняла, что снова могу его ненавидеть. Смотреть на эту легкую улыбку и умиротворенное лицо было противно, я отвернулась и уставилась вниз, усевшись на скате крыши. Еще два человека, командор… Еще двое лишились жизней из-за Вас… По моим губам скользнула ироничная улыбка — наверное, усталость послужила причиной новых эмоциональных реакций. Интересно, когда-нибудь счетчик загубленных Эрвином Смитом жизней остановится? — Леви, — я краем уха услышала голос командора, и, кажется, на него среагировала не только я. — Можем идти, — на мужчину были обращены взгляды всех присутствующих. Он тяжело поднялся с крыши и выпрямился, окинув взглядом окружающее пространство. — Нужно похоронить Армина, — отозвался капитан, выбрасывая коробку и шприц из-под сыворотки. — Да… — командор Эрвин, кажется, дал этот ответ автоматически, не задумываясь. Он по-прежнему стоял и оглядывался, выискивая что-то взглядом и оценивая, кажется, положение солнца — рассчитывал, скоро ли закат. Когда его взгляд поймал Эрена, командор приоткрыл рот, словно собираясь что-то спросить, но не решаясь потревожить Йегера. Я поняла все мгновенно, я догадывалась, что он захочет сделать именно это. Добраться до подвала в первую очередь, найти там что-то, удовлетворить свою жажду «доказать правду». Я сжала зубы и сама резко поднялась с крыши, пройдя к телу Армина и встав рядом с окружающими его ребятами. Мне просто хотелось поскорее разобраться с этим всем… Выжигающий изнутри огонь ненависти превратился в медленно тлеющие угли. Хватит уже… Если эта молчаливая дуэль глаз продолжится, мы никуда так не успеем. — Я сопровожу, — я кивнула капитану Леви, он, поймав мой взгляд, кивнул в ответ. — Эрен, — я обернулась к Йегеру, тот медленно поднял взгляд на меня. — Ключ, — я быстрым жестом указала на командора, Эрен все понял и, поднявшись, тяжелым шагом направился к нему. Конни возник за моим правым плечом и заплаканными глазами взглянул на обгоревшего Арлерта. Я краем глаза заметила, как он утер рукавом шмыгающий нос, а затем перевел взгляд на меня. — Я позабочусь о Саше, — он попытался улыбнуться, и я поняла, что просто обязана улыбнуться в ответ. Нам обоим… нет, многим из нас сейчас донельзя паршиво, так пусть хоть в улыбке будет какое-то тепло. — Спасибо, — я кивнула, потрепав Спрингера за плечо, а затем перевела взгляд на командора. Эрен как раз передал ему ключ и коротко объяснил дорогу. Мой взгляд столкнулся с голубыми глазами. Внутри вспыхнул вулкан эмоций, клубок которых я не могла в данный момент распутать. Одно я понимала точно: если я не уйду отсюда в течение минуты, я точно брошусь на командора с клинками. Так, кажется, хотела сделать Микаса раньше. — Ваше присутствие не требуется, — моему голосу позавидовали бы горные снега. Я без особых стараний отдала честь, развернулась спиной и направилась к Микасе, которая крепила тело Армина к себе, чтобы перенести в нужное место. — Лейн! — окликнул меня капитан Леви, я тотчас же обернулась. — Спасибо, — в серых глазах плескалась искренняя благодарность, перемешанная с таким же искренним сожалением. Я лишь тепло улыбнулась и, собрав ребят, выдвинулась в путь. Спину мне, я чувствовала, еще какое-то время сверлил внимательный, наполненный непониманием взгляд. Дом Арлерта чудом уцелел после того ужаса, что творился в Шиганшине пять лет назад. Некоторые комнаты казались нетронутыми, будто внезапно перенеслись сюда из какого-то более спокойного места. Они казались застывшими во времени, пыль припорошила сам момент, заставив его замереть в ожидании. Два комплекта столовых приборов на покрытом скатертью обеденном столе, отодвинутый стул с наброшенной на его спинку накидкой, раскрытая книга со вложенной закладкой… Эрен вытащил из комода белую простынь, Жан нашел в кладовке лопату. Мы завернули тело в простынь, белая ткань тут же испачкалась сажей, на ней проступили жуткие серо-коричневые узоры. Для могилы мы нашли участок на заднем дворе. Жан орудовал лопатой быстро и необычайно ловко для человека, рожденного и выросшего в городе. Он как-то рассказывал, что Кит Шадис в кадетском корпусе заколебал их перекапыванием участков в селах по соседству с полигоном — дескать, физический труд сделает из них людей. Наверное, Жан научился так быстро и хорошо копать именно тогда. Дурацкая мысль… Почему в такие моменты в голову обычно приходят самые дурацкие мысли? Мы все по большей части молчали. Лишь изредка перебрасывались сдержанными фразами: спрашивали, где рыть, решали, во что лучше завернуть труп… Когда тело было опущено в яму с неровными краями, мы встали рядом — так же молча. Микаса беззвучно плакала, Жан, опустив руку на ее плечо, кусал губы — видимо, боролся со слезами. В глазах Эрена была пустота, мне на какое-то мгновение даже показалось, будто он ослеп. Он смотрел вперед и будто не видел — или не хотел видеть, как в свежей могиле сминает землю тело его друга. Никто не сказал ни слова. Просто в какой-то момент Жан тяжелыми руками взял лопату и принялся бросать землю, порцию за порцией, опять быстро и ловко. Эрен оглянулся в поисках того, что могло бы послужить надгробием, но ничего подходящего рядом не нашлось. Он лишь кивнул — с удивительным для меня пониманием: не знаю, мне казалось, что мы не уйдем отсюда до тех пор, пока Эрен не найдет надгробия для могилы Армина. Но он… Будто в какой-то момент он очень ясно и четко осознал, что не важно, будет здесь какой-то памятный знак или нет. Это все равно могила, могила его друга, даже если со временем холм сверху разгладится и она порастет травой, потерявшись в ней. — Пора уходить, — Йегер прошел к углу дома и, не оборачиваясь, махнул рукой нам. До дома Эрена мы добрались, когда остальная часть оставшихся в живых разведчиков как раз выходила из подвала на поверхность. Странно, но только тогда я осознала, что нас осталось так мало. Нас пришло сюда больше сотни… Сейчас нас десять (я искренне надеялась, что все-таки десять и что Саша не умрет сейчас или по пути назад). Капитан Леви выходил из подвала последним, и на нем откровенно не было лица. Он редко выражает эмоции бурно, сейчас он был достаточно сдержан, но во взгляде читался глубокий шок. Взглянув на него, я приоткрыла было рот, чтобы что-то сказать, — человеку, который пережил второе сильнейшее потрясение за день, точно нужна была какая-то поддержка, — но он, отведя взгляд, просто безмолвно кивнул. Будто уже знал, что я хочу сказать. — Эрен, — к Йегеру подошел Ханджи, кажется, он не мог собрать слов, чтобы внятно и доходчиво объясниться. — Я думаю, ты должен это знать… Командор Эрвин улыбался. Он смотрел в пространство перед собой и улыбался, и этот взгляд заставил меня невольно сделать шаг назад. Чистой воды безумие. Сумасшествие, плескающееся в глубине голубой радужки, какое-то безграничное и безудержное… И вместе с тем — безмятежное. Он получил то, что хотел. Его цель, судя по его радостному выражению лица, достигнута. Я взяла себя в руки и медленно выдохнула. Браво, командор. Полагаю, Ваш отец все-таки был прав? Здорово. Надеюсь, больше никто не умрет из-за Вас… Рядом что-то щебетал Флок. Слишком громко и резко, от его голоса закладывало уши и начинала болеть голова. Он повизгивал, махал руками, порываясь «надрать зад» кому-то ради «свободы великой Элдии». (Элдии? Видимо, это что-то из того, о чем они все узнали в подвале.) Вечно раздражающий, сейчас он и вовсе выводил сверх меры. Он пел что-то на уши командору, но командор был, кажется, где-то в своих мыслях, ему до Флока не было дела. В другой ситуации я бы усмехнулась, но сейчас я просто хотела спокойствия. Хотя бы относительного. — Я сожалею… Фраза, по всей видимости, была адресована Йегеру, но тот ее проигнорировал и, не поднимая головы, отправился с Ханджи вниз по ступенькам. За ним, так же опустив взгляд, последовала Микаса. Жан тоже не нашел себе места здесь и отправился за товарищами, Флок, к моему удивлению, ушел в подвал за Жаном, продолжая что-то орать о том, как нужно начистить кому-то физиономию. Видимо, решил, что среди одногодок найдет себе более благодарных слушателей. Капитан Леви медленно опустил голову и нетвердыми шагами направился к углу заваленного дома. А я осталась на месте наблюдать, как командор Эрвин удивленно провожает взглядом всех, кто молчаливо уходит, игнорируя его. Получается, в этот момент только я на него смотрела? Мне искренне хотелось спросить у него, о чем он сожалеет и чему он удивляется. Что удивительного в том, что его теперь ненавидят люди, товарищ которых погиб из-за него? Что невероятного в том, что их боль и скорбь по погибшему другу перевесила желание отдавать свои сердца красивой героической лжи? Даже когда они продолжали этой лжи верить… Что странного в том, что они еще не оправились от потери? С похорон прошло, может, полчаса… Я стояла и смотрела в глубину голубых глаз напротив, у меня было столько вопросов, и еще больше — желания вцепиться в эти глаза и выдрать их вместе с этим удивлением, застывшим в их глубине. Потому что такая реакция, как мне казалось, должна была быть понятна всем. Всем, но не ему! Не этому эгоистичному монстру, который положит еще сотни жизней, если снова вцепится в какую-то идею! Я стояла и смотрела молча, стискивая зубы и не понимая на самом деле, почему все еще не ушла куда-нибудь — за ребятами в подвал или за капитаном Леви за развалины дома. — Спасибо, — я сказала это осознанно. Это не было случайностью, хотя потом я осеклась, пробуя на языке только что сказанное слово. Я сказала то, что хотела. Мне самой показалось удивительным то, что я хотела это сказать. Просто, наблюдая за людьми, которые тенями ускользали куда-то, не желая становиться актерами в этой сцене, я почему-то увидела в глазах командора удивленное одиночество… И, хоть я ненавидела этот удивленный оттенок настолько сильно, что хотелось выцарапать ему глаза, одиночество, скользнувшее в глубине зрачков, напомнило мне о том, что я не могу оставить человека одного. Каким бы этот человек ни был. Хотя, может быть… Может быть, где-то совсем глубоко я скорее почувствовала, чем рассмотрела действительно теплящееся в его словах сожаление. Пожалуй, это был один из немногих осмысленных разговоров между нами, произошедших в тот период, когда он еще оставался командующим разведки. Я помню еще один. По возвращении в Митру мы должны были расписаться о получении денежной награды, как герои. Сумма меня удивила: обычно на разведку столько не выделялось. Краем глаза подглядев в документах, лежавших на столе у командора Эрвина, общую сумму, выделенную на весь отряд, я отметила, что она осталась прежней, и только тогда я в полной мере осознала, как мало нас осталось. Десять. Нас было больше сотни, а осталось десять. В журнале у командора были десятки перечеркнутых строчек с именами. Похороны на бумаге… Мы не забрали с собой тела погибших в бойне, что устроил Звероподобный, а значит, устроим этим погибшим такие проводы. На какой-то момент в голове мелькнула мысль о том, что папки с их личными делами нужно будет сжечь на погребальном костре. К горлу подкатил комок, в глазах защипало. Я быстро оставила подпись в нужной клетке таблицы и развернулась, чтобы молча покинуть кабинет. — Я не хотел этого… Я выпрямилась по струнке и глубоко вдохнула. — Ты мне веришь? Я тяжело выдохнула, поджав губы, и сглотнула, оставаясь на одном месте. Голос командора Эрвина звучал надломленно и отчаянно, я чувствовала кожей какой-то ворох невысказанных эмоций, и все они были обращены ко мне, именно ко мне. В спину мне вонзился внимательный взгляд, зовущий обернуться, но я оставалась неподвижной, глядя перед собой. Здесь мне не хватило сил и решительности солгать. Простите, командор. Но я давным-давно Вам не верю…