Дом, окруженный лесом

Золотистые травы шуршат вокруг и покрываются рябью волн до границы поля, где ровным темно-изумрудным строем стоят деревья, устремляя вершины в яркое, чистое небо. Там, за широким перелеском, раскинулось несколько холмов, которые в здешних местах зовут горами. Я, слыша это, обычно тихонько смеюсь, потому что знаю, как выглядят настоящие горы. Но для местных эти холмы — повод для гордости. И я не собираюсь этот повод у них отбирать. В конце концов… Горы, наверное, необязательно должны быть высокими. К тому же, найдется тот, кому эти холмы-горы покажутся заоблачными. Их ценитель и восторженный зритель. Я поправляю шляпу и вдыхаю медленно, ветерок, гуляющий над полем, приносит издалека запах клевера и скошенной травы. Где-то идут заготовки сена для скота на зиму… Я развожу руки в стороны и ласково зарываюсь кистями в колосья пшеницы, которые в ответ гладят меня, шевелясь под ветром. Я разглядываю окружающее пространство с какой-то странной смесью умиротворения и легкого недоумения. Зачем я решила остановиться здесь, выйти из кареты и зайти вглубь поля? Сама не знаю… Но здесь хорошо. Здесь по-странному тихо и спокойно. Это место живет своей жизнью, радуется каждому новому дню и каждому новому путнику, что решил заглянуть к нему и полюбоваться его лаской. Полюбоваться, насладиться, изучить… Может быть, впитать… А что ищу тут я? Я никогда не была привязана к полям, я всегда относилась к их размашистым просторам с отстраненным спокойствием, хотя, конечно, их пейзажи радуют мой глаз. Но я глубиной своей интуиции понимаю, что я остановилась не для того, чтобы рассмотреть раскинувшийся передо мной пейзаж. Я будто хочу… просто осмотреться. Увидеть, как все изменилось, или найти то, что осталось неизменным. А может, отыскать здесь какие-то отголоски, оттенки, детали, которые потянут за ниточки и распутают тот клубок внутри меня, который уже долгое время лежит туго спутанным на дне моей души. Я хочу сказать, что меня тянет обновиться в этом поле, сбросить старое и обрести новое. Но я отряхиваю подол белого платья, поправляю короткую синюю с фиолетовым оттенком накидку, качаю головой и понимаю, что бессмысленно создавать в своей голове образ дерзкой бравады. Я взираю, ощущаю и осознаю. Мысли проходят сквозь меня, чувства плещутся в душе, выбираются наружу и вливаются обратно, а я стою и наблюдаю за тем, как небо сияет градиентом синевы, а колосья блестят золотом в полуденном солнце. …Мне иногда снятся глаза, такие же голубые, как это бескрайнее летнее небо в самой удивительной его выси. Иногда во сне я перебираю пальцами волосы, такие же золотистые, как колосья пшеницы, склоняющиеся сейчас под моей рукой. Мне снятся сотни неотданных прикосновений, несжатых объятий, не случившихся поцелуев… В моей голове звучат тысячи несказанных и уже ненужных слов. И стук незакрытой двери, терзаемой сквозняком, на который я не оборачиваюсь. Мне почти никогда не снились кошмары, не начали сниться и сейчас. Мне снятся сожаления, и иногда я думаю, что это и есть самый страшный кошмар. Просыпаться утром с осознанием того, что я не могу изменить то, что так отчаянно хочу изменить, — самая жуткая вещь, которую я испытывала в своей жизни. Я признаюсь себе в этом, глядя в бездонное небо обманчиво спокойным и обманчиво счастливым взглядом. Я принимаю это, позволяю этому разлиться тупой болью на краях нервов, проникнуть в них до глубины и изломать, сплести в болезненный узел, спутать, а затем заставить разрезать получившийся клубок наживую. Мне кажется, я успела к этому привыкнуть. Я ко многим вещам успела привыкнуть, к своему собственному удивлению… Я вдыхаю воздух поля, на котором стою, полной грудью, я пытаюсь рассмотреть это место так, словно я вижу впервые этот мир, словно прошу у него разрешения обновиться. А может быть, не обновиться, а собраться по частям, склеиться, стать снова целой. Я бы сказала глупую вещь: я прошу разрешения начать новую жизнь. Но я прекрасно понимаю, что то, что я собираюсь начать, — не новая жизнь. Это попытка примириться со старой, где я сделала кучу ошибок, где разбилась на миллион осколков, и которую я все равно пытаюсь как-то оправдать-забыть-отделить от себя, так, будто ее у меня не было. Я бы, наверное, сделала вид, что тот отрезок прошлого, который терзает меня воспоминаниями, принадлежит не мне. И все осознанные противоречивые эмоции превратились бы в один туманный вопрос: откуда эти эмоции, чувства, яростные противоречия, битвы внутри меня, от которых иногда возникает ощущение, будто меня раздирают на части? — Мисс Андерсон! — окликает меня извозчик, сидя на бархатном сидении и держа в руках поводья от двух черных лошадей. — Нам было бы неплохо поторопиться! Ехать еще довольно долго, а пароход отходит через… — он смотрит на карманные часы. — Через восемь часов. Вам бы без спешки расположиться в каюте и погрузить вещи… — Хорошо, — киваю я, обернувшись и улыбнувшись мужчине. — Сейчас иду. Лейн Андерсон. Это мое полное имя. Ну, если вдруг кто-то дочитал эту историю до конца, только чтобы узнать это. Но, как я говорила в самом начале, оно вам ничего не скажет. Моя история, возможно, тоже не оказалась для вас интересной. В ней на самом деле нет ничего особенного… Это история глупой женщины, которая не смогла спасти близких, не смогла построить свою жизнь грамотно. Которая бросалась из крайности в крайность по внезапному велению своих эмоций, которая не научилась охлаждать пыл чувств разумом. Которая не принесла наказания человеку, который, как она считала, этого заслуживал… и не смогла дать ему того тепла, которого он до последнего вздоха желал. Я очень глупая женщина, правда? Почему ты никогда так меня не называл?.. Я кладу руку на сумку, переброшенную через плечо, похлопываю, будто проверяя, все ли на месте. Обычно я определяла свою жизнь внезапным и очень сильным порывом эмоций, который закреплял в моей голове идею так сильно, что ее невозможно было оттуда выбить. Сейчас же все решил случай. Книга, которую я дарила тебе, и краски, которые ты дарил мне… Помнится, тогда, когда ты отказался гнаться со мной за северным сиянием, я стала утаскивать у тебя эту книгу, раскрашивая черно-белые картинки своими красками. Тогда я думала о том, как здорово было бы раскрасить ее всю, посмотрев на удивительные места, что были в ней описаны, вживую. Когда я покидала наш дом после твоей смерти, я даже не смотрела, что было у меня в сумке. А потом, остановившись на ночь у деда Марла, я все-таки решила открыть ее. Там оказались мои краски и твоя книга. Пароход отходит через восемь часов. На нем я доберусь до материка, в этот раз я начну свое путешествие не с Ойстера. Я отправлюсь из другого прибрежного городка на юго-восток, там, согласно книге, расположены более теплые пояса, влажные джунгли и засушливые саванны. В Ойстере я слышала, что восточнее саванн есть пустыни, на многие километры заметенные песком. Океаны песка, вздымающиеся волнами, которые меняют свое положение медленно и лениво. Чуть западнее, по слухам, есть вулкан. Я покрашу огненную реку красным, если она и правда красная. И на океаны песка в книге ляжет желтый цвет, когда я увижу, что они желтые. А потом отправлюсь на север. Доберусь ближе к началу весны. Там будет не так холодно, как зимой, но северное сияние еще должно играть своими красками в ночном небе. Обещаю, если оно зеленое — я раскрашу его зеленым. Только ты этого никогда не увидишь. Твое северное сияние сверкает красным, фиолетовым и желтым. Оно только твое, и оно осталось с тобой навсегда. Порыв ветра приносит красный от осени лист клена, я ловко ловлю его пальцами и задумчиво верчу в руках. Он кажется чуждым в этом золоте и тепле позднего лета, ненужным, неуместным. Я медленно, словно находясь в какой-то прострации, прижимаю его к груди, заглядывая под ладонь, где он в тени словно расплывается красным пятном на белой ткани моего платья. Пальцы начинают дрожать, и я случайно сминаю лист, ощущая, как он шелестит в моей хватке. Я доверчиво раскрываю ладонь и позволяю ветру забрать его. Красная звездочка взмывает в воздух, кружит над полем, я несколько раз моргаю и теряю ее из виду. И мне думается, что это очередное случайное и странное напоминание о той самой осени. И я в очередной раз пытаюсь отпустить свои воспоминания, понимая, что они будут раз за разом врываться в мои мысли кроваво-красными листами. …Иногда я думаю, что мне стоит когда-нибудь наведаться в тот дом, который я сделала твоей могилой, Эрвин Смит. Только, кажется, мне все же удалось заставить себя забыть туда дорогу.