Дом, окруженный лесом

На остров я добираюсь к середине лета. Тех средств, что дал мне дед Марл, хватило на какую-то часть дороги, потом мне нужно было работать, чтобы иметь возможность продвигаться дальше. По дороге обратно я проезжала уже знакомые мне области, знала, как себя вести, где искать работу, где быть осторожной, чего избегать, что использовать, чего опасаться и где искать помощи. В предгорьях охотилась, продавала шкуры, в середине пути подрабатывала в разных местах: от кафе до строительства. Я не задерживалась подолгу на одном месте. С задержкой приходили воспоминания. Ненужные, нежданные, неуместные. Как только я привыкала к новому делу, научившись делать какую-то его часть автоматически, мысли, которые я пыталась от себя откинуть, всплывали в моей голове то тут, то там, мешая сосредоточиться, мешая дышать, мешая жить. Меня раздражает стук двери. Точнее… я не знаю, как описать то, что чувствую. Раздражает — пожалуй, самое близкое слово. Я ловлю себя на том, что вздрагиваю от единичного хлопка, поеживаюсь от нескольких и спешу закрыть дверь, если сквозняк заставляет ее биться о лутку. Я стала еще более чутко спать. Часто вскакивать среди ночи. Съеживаться в комочек и дрожать под одеялом. Дышать шумно и глубоко, иногда всхлипывать. Злиться. На себя за память, на память за болезненные воспоминания, на воспоминания за то, что когда-то они были реальностью. Злиться-злиться-злиться… Злиться и чувствовать множество других эмоций, среди которых выделить и назвать по имени я могу только злость. Мне встретилась пожилая женщина, владелица гостиницы в одном из небольших городов на юге Ларны. Я хотела устроиться горничной к ней в гостиницу на месяц или два, но она сказала, что в гостинице сейчас хватает персонала. А вот в ее загородном доме нужно навести порядок, она не так давно переехала туда и не желала сама заниматься его обустройством. Работа была разовая и несложная. Я согласилась. Женщина не спрашивала ни моего имени, ни моей национальности, ни моего прошлого. Она обращалась ко мне «милочка», мне это чем-то напоминало привычное для деда Марла «девочка». Я закончила с работой за полтора месяца, вдобавок помогла с легким ремонтом некоторых комнат: выкрасила стены, полы. Пошила длинные драпированные портьеры, украсив их веревочной бахромой… Когда пришел час расчета, она вместе с деньгами отдала мне несколько старых платьев ее дочери, которая погибла во время Гула. — Таким красивым молодым женщинам, как ты, нужно почаще носить платья, — сказала она, в ее голосе звучала какая-то печальная строгость. — Мне тридцать восемь, — неожиданно для меня самой сорвалось с моих губ. Я удивилась тому, что, оказывается, помню свой возраст. Я действительно потеряла счет дням и годам, когда жила в окружении лесов и горных полян. Я вспомнила, сколько лет прошло, по подаркам, которые дарил мне Эрвин в мои Дни Рождения. Карандаши, альбом, заколка, кулон, еще один альбом, шаль, цепочка… Семь. Выходит, семь лет… Все они остались там, в доме, окруженном лесом. И подарки, и года. А еще, кажется, мой возраст — это первая вещь обо мне, которую я сказала своей нанимательнице. Она окинула меня взглядом несколько удивленным, она старалась не выдавать своих эмоций, и я подумала, что в этой привычке мы с ней похожи. — Мне все равно, — пренебрежительно отозвалась она, наблюдая за чем-то через окно. Я предположила, что, наверное, за тем, как поднявшийся ветер колышет ветки тополя, растущего во дворе. Когда я сдержанно поблагодарила ее за оплату и подарки, и уже собралась уходить собирать вещи, меня заставил задержаться на какое-то время ее голос. — Мне все равно, как тебя зовут. Все равно, откуда ты. Мне нет дела до того, чем ты занималась раньше… — она помолчала немного и добавила: — Да и к тому же… Я еще в день, когда мы встретились, подумала: если я заставлю тебя что-то рассказывать о твоем прошлом, это разорвет тебя на куски. В Ойстере, изрядно изменившемся за эти семь лет, я сажусь на паром до острова. Тами я оставляю у местного заводчика лошадей: мне ни к чему собственная лошадь на острове, я направляюсь в столицу, а там полно всевозможных наемных карет. Даже в порту, до которого еще не успели разрастись города и поселки, в то время, когда я покидала остров, чтобы отправиться вглубь материка, уже была гостиница и небольшая станция, предоставляющая транспортные услуги. Тами хорошая лошадь, она точно пригодится своему новому хозяину. Пожалуй, я буду скучать по ней. Как скучаю иногда по Скауту. Когда я договариваюсь с заводчиком и получаю деньги за Тами, я вспоминаю Майлу. И надеюсь, что люди, которым я ее оставила, о ней заботятся. Вокруг порта на острове за время моего отсутствия образовался даже не поселок, а целый город. Кажется, там появились заводы по заготовке рыбы и морепродуктов, сам порт расширился, появились отдельные причалы для грузовых и пассажирских кораблей. Город называется просто и незамысловато — Мер, я пропускаю это название мимо ушей, решая, что вряд ли оно мне понадобится в ближайшем будущем, а когда понадобится, я найду его где-нибудь. Я не задерживаюсь в Мере надолго, я останавливаюсь в одной из местных гостиниц всего на одну ночь, чтобы искупаться и поспать. Откровенно говоря, я не думаю о том, есть ли мне дело до того, где именно я буду спать — в повозке или в номере гостиницы. Наверное, если бы можно было просто где-нибудь искупаться, я бы не стала тратить время в гостинице. До Митры я добираюсь вечером следующего дня. Снова останавливаюсь в гостинице, потому что у меня нет ключей от моей квартиры: два дубликата я отдала Хитч, а тот, который я оставила себе, был… Он был утерян. Я останавливаюсь на этой мысли и прогоняю прочь те, что тянутся за ней, подобно нитям паутины. На следующий день я как раз заглядываю к Хитч в гости и просиживаю там до вечера, потому что подруга, до глубины души пораженная моим визитом, не хочет отпускать меня в мою квартиру. Мне стыдно признать, но я делаю это лишь из вежливости и уважения к тому, что считаю ее своим другом. Мне не хочется находиться в гостях. Мне не хочется рассказывать ее семье о своем путешествии. Хитч списывает то, что я рассказываю всего несколько историй, на мою обычную молчаливость, и говорит, что я совсем не изменилась в этом. Мне, пожалуй, выгодно сейчас, чтобы она думала, что я просто, как обычно, неразговорчива. Конни Спрингер узнает меня не сразу. Я по счастливой случайности встречаю его в том же баре, из которого мы с Жаном выволакивали его после смерти Райнера Брауна. А может, это была не случайность, и этот бар чем-то полюбился моему давнему сослуживцу, потому он бывает здесь весьма часто. Я заглядываю туда после похода в банк, где Хитч открыла счет на мое имя, чтобы класть на него средства, вырученные со сдачи моей квартиры в аренду. Сумма собралась достаточно крупная, но, откровенно говоря, я не знаю, что буду с ней делать. Я… наверное, я отправилась в Митру только потому, что помнила, что здесь у меня есть квартира. Я не задумываюсь, что бы я делала, если бы у меня не было жилья в этом городе. Если бы у меня вообще не было своего жилья… И о том, что я буду делать в целом дальше, я не задумываюсь. Может быть, я бы сейчас пропустила рюмочку чего-нибудь не слишком крепкого. А может быть, не пропустила бы. Я по привычке заказываю сок, зная, что в этом баре достаточно широкий ассортимент безалкогольных напитков. На самом деле — просто потому, что я не хочу думать. Конни с простодушно-беззаботной улыбкой рассказывает о своей жизни. О том, что решил остаться в столице и продолжить службу в Разведкорпусе. О том, что иногда захаживает в гости к некоей Ханне Даймонд — его сокурснице из кадетского корпуса. О том, что Ханна бросила службу после нашествия титанов на Трост — тогда погиб ее возлюбленный, тоже их с Конни сокурсник. Я помню, что у Конни были чувства к Саше Браус. По его рассказам у меня создается впечатление, что они с Ханной сейчас просто пытаются спасти друг друга от боли пережитой потери. Когда я спрашиваю о Жане, Конни с радостью пересказывает мне о том, что он очень уважаемый человек в войсках, что все ценят его как командующего, который заботится о своих подчиненных. Я чуть улыбаюсь, опустив взгляд в стакан с вишневой жидкостью. Наверное, моя улыбка оказывается грустной, я не знаю. Жан стал отличным командором. Я всегда знала, что он будет именно командующим. Хочется поворчать и поставить Жана в пример тому, кому такого примера явно не хватало… А потом хочется уронить голову на руки и растянуться на барной стойке, не обращая внимания на окружающих людей. Потому что… Какая теперь, в конце концов, разница… Эрвин не был хорошим командором. Эрвин не был хорошим человеком. Эрвина уже нет. Зачем вспоминать и думать о том, что можно было бы ему сказать? Конни рассказывает и о Микасе, о том, что у Жана с ней двое детей. Я думаю о том, что, пожалуй, с Жаном я хочу повидаться. Я благодарю Конни за компанию и, допив свой сок, выхожу из бара. Теперь я держу путь в столичный штаб Разведкорпуса. На пропускном пункте в штабе стоит незнакомый мне солдат. Наверное, кто-то из новобранцев: они часто дежурят на входе в начале своей службы. Светловолосый мальчишка с глазами цвета пасмурного неба, завидев меня, вытягивается по струнке и тотчас же приветствует меня по уставу. Я легонько улыбаюсь в ответ и прошу пропустить меня к командору Кирштайну. Паренек несколько секунд хлопает веками ошарашенно и шевелит губами — наверное, думает, нужно ли что-то спрашивать. Потом спрашивает мое имя. Я представляюсь, он сглатывает и торопливо сообщает, что я должна подождать, и убегает вверх по широкой, отделанной серо-зеленым мрамором лестнице. Ждать мне приходится недолго: через несколько минут раздается звук торопливых шагов, который смягчает лежащий на лестнице темно-вишневый ковер. Безвкусно, на мой взгляд. Я бы постелила туда синий… Жан спускается ко мне сам. Приветствует меня широкой улыбкой и, подойдя, сразу же стискивает в горячих объятиях. Я отвечаю на объятия, заведя руки ему за спину и пару раз ласково хлопнув по спине. Удивляюсь тому, как непривычно ощущается под пальцами ткань форменного кителя. Униформа слегка сменила свой внешний вид, но ткань, из которой ее шьют, кажется, осталась той же. — Пойдем пить чай! — говорит он, отстранившись, и пропускает меня вперед, чуть касаясь моей спины. Мы проходим мимо растерявшегося и застывшего в стойке «смирно» дежурного, Жан, взмахнув рукой, командует ему «Вольно!» и отправляет на пропускной пункт, от чего парень становится еще более ошарашенным, и у меня возникает ощущение, что он, видать, давно уже не наблюдал своего командора в столь приподнятом настроении. По лестнице мы поднимаемся довольно быстро, кабинет Жана находится на третьем этаже… Я хмыкаю и опускаю взгляд под ноги, пересчитывая ступеньки. Я помню… Кабинет командора Разведкорпуса давно находится там. Предыдущие обладатели этой должности тоже занимали это помещение. Войдя в кабинет, я несколько раз моргаю, оглядываясь. Почти ничего не изменилось. Может, на столе стало больше металлических безделушек, начищенных до блеска. Я хорошо помню старую атмосферу этого помещения. Пронесла это воспоминание сквозь годы, только… зачем? Это откровенно бесполезное воспоминание, но лучше я сейчас буду вспоминать это, чем… некоторые другие вещи. Я пытаюсь сосредоточиться на обстановке в помещении и на том, что провожу время со старым другом. Сейчас командор Разведкорпуса — Жан Кирштайн. А прошлое пусть останется в прошлом. Сейчас Жан наливает чаю и себе. Сначала, налив мне чашку горячего ароматного напитка, он тянется в высокий узкий шкаф за тяжелой бутылкой виски, но, заметив мой взгляд, медлит, а затем просто с улыбкой отставляет бутылку и берет чайник, наполняя чашку с голубой каймой горячей коричневой жидкостью. Я ловлю себя на мысли, что, наверное, посмотрела на него как-то странно. Видимо, из-за моего взгляда он отказался от виски сейчас. А я просто вспоминала. И мне думалось: сейчас он снова нальет себе алкоголя, а мне чаю, а потом я скажу что-нибудь эдакое, и он опять заплюет алкоголем весь стол. Сейчас, наверное, мне даже чуть-чуть смешно. Это воспоминание вызывает какую-то ностальгическую улыбку, я чуть растягиваю губы и вздыхаю. Я помню столько деталей… Наверное, даже ход своих мыслей помню. Решения… Сейчас я чувствую себя так, будто меня со всех сторон пытается сжать туман. Сзади хватает холодными молочными щупальцами прошлое. По бокам накатывается груз верных и неверных решений. Спереди в лицо дышит неясность будущего. Наверное, я могла бы собраться с мыслями, потратив на это день-другой, и решить, чем я хочу заниматься. В ближайшие две недели, в ближайшие полгода, в ближайшие пять лет… Но сейчас я нахожусь словно посередине океана без весел на маленькой качающейся лодке. И у меня нет сил уйти оттуда или хотя бы решиться грести руками. Я не хочу планировать, планирование никогда мне не давалось. Я не хочу идти вперед. И назад тоже не хочу. Я не хочу идти, я просто хочу, чтобы воспоминания оставили меня в покое хотя бы сегодня. — Так как там, на большой земле? — улыбается Жан, одной рукой поднося к губам чашку, а второй пододвигая ко мне жестяную коробку с печеньем. — Марлей отстраивается? — Да, — киваю я, легонько улыбаясь, — прибрежные города отстроились раньше многих других. Еще я встречала в середине страны поселения, выросшие заново. — А в соседних государствах что? — он забрасывает руку за голову, жуя печенье. — Я путешествовала только по Марлей, — мягко отвечаю я. — Но слышала от тамошних жителей, которые выезжали за границу после Гула, что в других странах тоже полным ходом идет восстановление населенных пунктов. Жан качает головой и горько улыбается. — Я помню, в центре Марлей были города с неописуемо красивой архитектурой, — проговаривает он расстроенно. — Тебе повезло скататься туда во время нашей работы под прикрытием? — спрашиваю я, с любопытством приподняв брови. — Да… Мы будто ведем светскую беседу, смысл которой на самом деле просто в том, чтобы занять время и молчание. Я прекрасно чувствую, что Жан хочет поговорить вовсе не о восстановлении Марлей и особенных красотах тамошней архитектуры. Он хочет спросить нечто другое… Он плавно подводит к этому вопросу, несколько раз упоминая в разговоре «командора Эрвина», а я, глядя в сторону и вверх, думаю о том, как давно я не называла Эрвина командором. И как давно я не говорила о нем с кем-либо… Я опускаю взгляд и бесцельно разглядываю подлокотник своего кресла, я не сразу замечаю, как Жан замолкает. Тишина сгущается, когда я ее осознаю, я перевожу на Жана взгляд, а он, растерявшись, торопливо смотрит вниз, а затем глубоко вздыхает и потирает переносицу с обеих сторон усталыми руками. — …Вы встретились? — наконец озвучивает он свой вопрос, глядя на меня чуть исподлобья, в его взгляде смесь суровости и сострадания, от которой я теряюсь и бегло облизываю губы. Я догадывалась, что Жан будет выражать именно эти чувства. Но мое неумение планировать наперед снова играет со мной злую шутку. Я не подготовилась к этому, потому эти эмоции застают меня на попытке размеренного выдоха, и я чуть слышно кашляю, подаваясь вперед. Я ценю сочувствие Жана. Но сейчас оно падает в горло камнем, мешая вздохнуть, давит на сердце, колет глаза. Я уже долгое время бегу от своих эмоций, но они снова и снова настигают меня — после чьих-то случайных слов, после взгляда на какие-то вещи… Я знаю, что Жан не хотел сделать мне больно. Нет его вины в том, что я начинаю слишком внезапно тонуть в собственных чувствах. — Да, — мне удается сохранить ровный тон: кажется, у меня стало получаться сдерживать эмоции при близких. Мы снова молчим. Я не смотрю на Жана, я не смотрела на него и тогда, когда он задавал свой вопрос. Я смотрю в покрытую стеклом поверхность стола, краем глаза замечая, как в отражении летит по облачному небу изящная птица. Дежурные беседы закончились, настало время разговора, в котором я хочу молчать. Я хочу просто молча пить чай, не отвечая, не рассказывая, не ныряя в воспоминания, потому что я понимаю, что если я нырну, то дойду до самой глубины. А после этого… как всплыть на поверхность? Мое самообладание уже давно дало трещину. Мне, наверное, повезло, что сейчас я нахожусь в легкой прострации, словно в вязком тумане. Из-за этого мои эмоции слегка заторможены. Мне хочется недоуменно развести руками в ответ на свои мысли. Прошло столько времени… А я до сих пор будто не могу осознать. Будто не могу понять, что именно мне нужно осознать. — Так значит… — начинает Жан и осекается, не закончив фразу. Словно ему трудно сказать по той причине, что он понимает, как трудно мне будет это услышать. Я закусываю губу и жмурюсь на мгновение. Напрягаюсь так, что в ушах слышится легкий шум. Меня слегка передергивает, как от озноба. А затем я глубоко вдыхаю, выпрямляюсь и мягко улыбаюсь. — Как там Микаса и дети, Жан? — срывается у меня на одном выдохе, я продолжаю улыбаться и быстро-быстро моргаю, мне кажется, что на ресницах в какой-то момент мелькает влажный блеск. Жан пронзает меня проникновенным взглядом. И тотчас же улыбается, смеется тихо. — Потрясающе, — отвечает он, смахнув с губ крошки от печенья ладонью. — Рин уже школьница. Ей невероятно интересно, она лучшая в классе по успеваемости! Что касается Армина — он юный защитник, суровый и сдержанный. Весь в Микасу! — на этих словах Жан заливается смехом, откидываясь назад, на спинку кресла, и забрасывая руки за голову. — Значит, вы назвали сына в честь Арлерта? — спрашиваю я с непритворным любопытством. — Да, именно, — Жан перебирает пальцами по лбу, развернувшись ко мне боком и забросив ногу на ногу. — Но, глядя на Рин, мне все время кажется, что нужно было назвать ее Арминой, — с его губ срывается короткий залп глухого хохота. — Она очень вдумчивая и любит учиться… Наша беседа возвращается в светский режим, мы похлебываем чай, едим печенье и смеемся. Жан рассказывает о семье, о детях, о рабочих мелочах и о том, какие в этом году ленивые попались новобранцы. Я слушаю, улыбаюсь, киваю, спрашиваю… Я смотрю на него и безмолвно благодарю взглядом. Спасибо, Жан. За то, что мой смех сейчас искренний, за то, что я правда сейчас с интересом слушаю о твоей семье, о твоей жизни, за то, что я чувствую себя сейчас так, будто никуда не уезжала на несколько лет… Будто не было в моей жизни того периода, который я сейчас усердно прячу в самых глубоких складках своей памяти. Спасибо за то, что не продолжаешь расспрашивать. Я благодарна за то, что могу похоронить ответы на не заданные тобой вопросы в своем молчании. А вот Джел Саннес узнает меня сразу. — Лейн, — он сразу называет меня по имени, когда я уже в середине октября прогуливаюсь по улице, где находится дом, в котором он проживает. — Смотри-ка, я помню твое имя! — он усмехается и пару раз кашляет типичным старческим кашлем, смахивая со лба прядь наполовину седых волос. — А Вы… — я останавливаюсь у его двора и приоткрываю рот в притворном недоумении, будто пытаясь вспомнить, где мы могли видеться. — Саннес, — отвечает он, не убирая с лица усмешки, и поднимается с лавки у дома, рядом с которым располагается опрятный небольшой сад с отцветающими гортензиями. — Королевская полиция, — он тихо смеется, бросая взгляд в сторону, и медленно идет к низкой деревянной калитке, чтобы открыть ее для меня. Я не спешу входить. Я понимаю, что распахнутая калитка — приглашение, но пока что держу вежливую дистанцию, сохраняя спокойное достоинство. В конце концов, мы действительно не так близко знакомы. Я не хочу выглядеть нахальной или бесцеремонной. Я в целом не назвала бы себя бесцеремонной с малознакомыми людьми. Джел Саннес опирается локтями о верх калитки и задумчиво покачивается на ней, осматривая меня с ног до головы и иногда облизывая губы. В глазах я вижу желание более близкого общения, он явно настроен на продолжение разговора, и я склоняю голову набок, глядя в сторону спокойно и загадочно. — Полагаю, мы сталкивались во время моей службы? — я не уточняю, где именно я служила, да это, по всей видимости, и не нужно: он явно знает, кто я. — Именно так, — он тянет один уголок губ вверх и хмыкает, глядя в сторону. Когда он снова поднимает взгляд на меня, его глаза сверкают из-под полуопущенных ресниц. — Такую красавицу я бы не позволил себе забыть! — он приподнимает густые брови с опущенными внешними уголками и делает свой взгляд более проницательным. Я легонько улыбаюсь и отвожу взгляд вниз, этот жест должен показаться ему кокетливым. Я на это рассчитываю, по крайней мере. Я ничего не отвечаю, мне кажется, мои слова будут здесь лишними. Пусть воспринимает мое молчание как загадку. Думаю, сейчас это подходит моему образу. — Эх, сколько всякого раньше творилось, правда? — он смотрит в сторону, и у него странная улыбка. Мне кажется, он сожалеет о чем-то. Только я не понимаю, о чем. О том, что именно он раньше творил, или о том, что не делает этого сейчас. — Ну да ладно… — он взмахивает рукой, наверное, понимая, что некоторые события прошлого — не самая лучшая тема для разговора. — Что было, то прошло. — Хорошо, что некоторые вещи остались в прошлом, — слегка отстраненно отвечаю я, опуская взгляд на тротуар, а затем поднимаю глаза на мужчину и слегка улыбаюсь. Почти беззаботно. Почти миролюбиво. — Что правда, то правда, — Саннес хмыкает и пожимает плечами, а затем вздергивает брови. — Хочешь заглянуть на чай? Я выдерживаю паузу. Достаточно длинную, чтобы она сошла за раздумья, и достаточно короткую, чтобы мое согласие не выглядело натянуто. — Благодарю за приглашение, — произношу спокойно и мягко. — С удовольствием составлю Вам компанию. Мы проходим в дом, поднимаемся в подъезде по узкой лестнице на второй этаж. По пути мы не встречаем никого из его соседей. Меня тянет улыбнуться этому факту, но я сдерживаюсь. Это меня выдаст. На втором этаже мужчина открывает кажущуюся крепкой дверь из темного дерева, пропускает меня внутрь, я оказываюсь в полутемном узком коридоре, в котором слегка пахнет пылью. Я снимаю обувь, оборачиваюсь к хозяину квартиры и вопросительно гляжу на него, ожидая, что он покажет, куда мне проходить. Он чуть усмехается. — Можешь звать меня Джел, — произносит он, и я думаю, что это не то, что я ожидала сейчас услышать. — Хорошо, — я медленно киваю и на секунду закрываю глаза. — Джел. Он от звука собственного имени, сказанного мной, улыбается шире. Сделав несколько шагов вперед по коридору, я усаживаюсь за небольшой столик в проходной гостиной, расположенный у подоконника, заставленного невысокими цветами в горшках. Я, наверное, искренне удивлена тому, что Джел Саннес выращивает комнатные цветы, но тут же спрашиваю у себя, что я ожидала увидеть в его доме. Это обычная квартира обычного человека, я зря думала о том, что найду здесь что-то более мрачное, чем в других квартирах пожилых мужчин, которые раньше работали в полиции или служили в войсках. Вокруг царит легкий беспорядок, но цветы выглядят аккуратно и ухоженно. Я бесцельно блуждаю взглядом по глянцевым листьям разных оттенков зеленого, когда рядом со мной на застланную скатертью поверхность стола становится старая, чуть потемневшая чашка с золотистой каймой. Аромат черного чая с сахаром добирается до моего носа, я благодарю хозяина дома за угощение. Джел ставит свою чашку на противоположную сторону стола, а затем, улыбнувшись, произносит: — Погоди, я сейчас еще варенья достану. Я с улыбкой киваю, а приподнятые брови выражают легкий восторг. Мужчина снова удаляется на кухню, я провожаю его внимательным взглядом. Когда он скрывается из виду, я перестаю улыбаться, мое выражение лица становится скорее лениво-равнодушным. В пудренице, под емкостью с пудрой, у меня рассыпан тонкий слой сероватого порошка, который не обладает запахом. Он растворяется, не придавая цвета, а легкую горечь можно списать на слишком крепкую заварку. Этот яд не убивает сразу же. Он действует так, что сложно будет определить, скончался ли человек такого пожилого возраста, как Джел, от этого яда или же от внезапно возникших проблем с сосудами. Я хорошо изучила этот вопрос… Я подготовилась… Я прекрасно играю свою роль, удивленно хлопаю ресничками и улыбаюсь так, будто рада его приглашению в гости. Я все-таки научилась каким-то актерским штучкам во время шпионажа в Марлей. Я задумчиво верчу пудреницу в руках, рассматривая серебристые узоры на ее крышке, проводя взглядом по лиственным завиткам и изящным изгибам цветочных лепестков. Состояние в душе… какое-то странно-равнодушное, хладнокровное. Мысль о том, что я собралась убить человека, будто совсем меня не заботит. Она не вызывает во мне какого-то изумления, она не вызывает ужаса от того, что она моя, я ее взрастила, я приняла ее и решила действовать согласно ей. Я все спланировала, часть плана уже приведена в действие, остался только этот шаг, открыть и высыпать. Я не чувствую угрызений совести. Я не ощущаю желания отступить. На мой взгляд, меня вряд ли будут искать, а если будут, я сбегу. Наверное… Я еще не решила… Я устало качаю головой и медленно прикрываю глаза. Без эмоций, без мыслей, я легко настраиваюсь на внутреннюю тишину. Плевать… Откровенно говоря… Я так и не научилась думать на несколько шагов вперед. Потому мне, наверное, все равно, что будет после того, как я высыплю порошок в чашку на противоположном конце стола… …И все равно я медлю. Саннес на кухне все возится с вареньями, а я продолжаю рассматривать пудреницу, как будто не понимаю, как она ко мне попала, но в то же время знаю, что делать с ее содержимым. Я пытаюсь себя подгонять: в конце концов, он не вечно будет на кухне, а мне желательно справиться со своими планами так, чтобы он ничего не заподозрил. Я думаю… Вспоминаю… Мысли в голове обретают краски и складываются в картины… Я вижу мальчика, стоящего на коленях в снегу перед мертвым отцом, и мужчину, который не может унять дрожь в пальцах, вспоминая свое детство; я вижу, как в одной душе жестокое, одержимое своими устремлениями чудовище уживается со сломанным, растерянным, испуганным ребенком. Я вижу, Эрвин, я все еще вижу, я все еще помню… Я знаю, как сломала тебя смерть твоего отца, сейчас я сижу в квартире человека, от рук которого умер твой близкий человек, и эта смерть всегда была твоей незаживающей раной, которую раз за разом раздирало чувство вины. Я помню, как представляла, как мучился в пламени пожара истекающий кровью Флок, когда ты рассказывал мне, как убил его. Я знаю, что тебе уже все равно, Эрвин… Но именно сейчас — я готова сделать то, что ты сделал для меня. Я хочу отомстить. …Готова? Почему-то я продолжаю перекладывать черную лакированную коробочку из одной руки в другую и задумчиво смотреть в окно, на то, как деревья на соседней стороне улицы постепенно скидывают пожелтевшую листву. Желтый цвет… Я на секунду прикрываю глаза и чуть улыбаюсь, солнце, лучи которого рассеиваются сквозь неплотные тучи, сквозь мои веки светит тоже желтым. Я открываю глаза, перевожу взгляд на свои руки, теребящие в пальцах пудреницу. Мне нужно лишь раскрыть ее, убрать емкость с пудрой и высыпать порошок. Этими самыми руками. Это ведь легко… Всего лишь одно движение. Что меня держит?.. Мне бы хотелось сказать, что меня останавливает то, что я не убийца. Я не могу убить человека по собственной прихоти. Но мне уже какое-то время кажется, что я уже не я вовсе. Я задерживаю взгляд на пудренице, на своих пальцах, ладонях… И убираю ее обратно в сумочку. Защелкиваю замок на сумочке, кладу ее к себе на колени и упираюсь взглядом в чай, на дне чашки лениво перекатываются друг через друга чаинки. Я понимаю, что я могу быть убийцей. Я уже давно это поняла. Я могу лишить человека жизни просто потому, что мне так захотелось. Я могу сейчас убить Джела, я с легкостью насыплю ему яд в чашку, а затем уйду, и мне будет совершенно безразлично, как он умрет. Я могла убить Флока, когда мы вернулись победителями с войны. Я была готова это сделать — так же, как готова на убийство сейчас. Но Эрвин сделал это вместо меня. Он замарал руки, чтобы мои руки оставались чистыми. Он все это время знал, что значит для меня человеческая жизнь. Он понимал, что если я совершу убийство, моя совесть сведет меня с ума. Он понимал, что я буду нести груз ответственности за убийство по собственной прихоти до конца жизни. Потому он сделал это за меня… Он хотел оставить меня чистой. Незапятнанной. И сейчас… Эрвин, ты убил сотни, тысячи людей, но я не могу обесценить именно ту жертву, которую ты принес ради меня. Я… Я смотрю на Джела, который наконец возвращается из кухни, держа в руках три блюдца с разными видами варенья. — Простите, Джел, — я, поправляя подол юбки, поднимаюсь из-за стола, оставляя свой чай недопитым. — Я вспомнила, что у меня есть еще важные дела сегодня. Мне нужно идти, — слышу, как он горестно вздыхает, и улыбаюсь извиняющейся улыбкой. — Спасибо за гостеприимство. И за чай, — я бросаю взгляд на свою чашку. Эрвин, ты знаешь, что я редко иду на компромиссы. Но сейчас… Пусть будет так, как ты хотел. Мои руки останутся чистыми… Домой я возвращаюсь уже под вечер. Ноги заплетаются на лестнице, я добираюсь до третьего этажа, отпираю светлую дверь и вваливаюсь в квартиру, оказываясь в небольшой прихожей, постепенно расширяющейся и превращающейся в кухню. Я не снимаю обувь, не сбрасываю с себя короткий бархатный пиджак. Просто сползаю вниз, прислонившись к закрытой двери спиной и подгибая ноги на одну сторону. Приземление на пол оказывается достаточно жестким, но я воспринимаю это как нечто естественное, само собой разумеющееся. Я изучаю затуманенным взглядом пол, разводы деревянных узоров на серо-коричневых досках. Иногда изображение перед глазами размывается до неясных пятен, иногда резкость возвращается. На щеках тепло… Слезы я воспринимаю тоже как нечто естественное. Я не пытаюсь их сдержать, но злюсь. Быть может, у меня уже вошло в привычку на себя злиться… За что? Я рассеянно пытаюсь понять. За то, что я зашла дальше, чем ожидала от себя. За то, что я до сих пор запрещаю себе признавать то, что ты, Эрвин Смит, был одним из самых лучших событий в моей жизни? Когда я отправлялась в путешествие на поиски твоего последнего пристанища, я говорила себе: «Когда он умрет, я просто вернусь на остров и начну новую жизнь, я быстро забуду о старой». Так что же, что пошло не так? В какой момент все свернуло не туда? Я на самом деле никогда не пыталась проанализировать… Я просто раз за разом задаю себе эти вопросы, на которые, откровенно говоря, не ищу ответов. Я просто злюсь. Злюсь и чувствую, как что-то внутри медленно отравляет, сводит с ума, раздирает на части. Я не понимаю, что именно. Или не хочу понимать. Я хочу оставаться верной себе, но как этого достичь, если мне кажется, что себя я где-то потеряла? И то, что продолжает цепляться за гордость и отрицать, все меньше и меньше кажется мне мной. Мне кажется, я до сих пор ненавижу. И поводов для ненависти становится только больше. Когда слезы заканчиваются, я чувствую усталость. Настоящую, сильную, такую, что я начинаю думать, что сейчас усну прямо здесь, у двери, в обуви и уличном пиджаке. Тяжело схватившись за край комода, я заставляю себя встать. Нужно поесть или хотя бы выпить чаю, я чувствую, что слегка замерзла — наверное, из-под двери немного тянет сквозняком. Я прохожу на кухню и включаю газовую плиту, выливаю в раковину остатки воды из чайника, затем наполняю его свежей водой. Водрузив чайник на плиту, я удаляюсь в спальню, по пути теряя туфли и бросая пиджак на спинку стула. Я протягиваю руку в шкаф и достаю оттуда первую попавшуюся домашнюю одежду, это оказывается длинный, в пол, теплый темно-коричневый халат, раскрашенный фантазийным рисунком из золотистых цветов. Переодевшись в него, я некоторое время просто лежу на кровати, свесив ноги вниз и глядя в потолок. Ощущения в этой квартире такие же, как раньше. Она не кажется мне домом. Чайник кипит с пронзительным свистом, режущим уши, я немного морщусь и тяжелым шагом отправляюсь на кухню. Этот звук раздражает, хочу, чтобы он прекратился, потому выключаю газ и, слушая затихающий писк, берусь за ручку чайника… и тут же одергиваю руку, инстинктивно вскрикивая и отскакивая. Чайник с металлическим скрипом покачивается на плите, из носика вырываются брызги, которые падают на металлическую поверхность плиты, испаряются с шипением; постепенно чайник перестает качаться, а я ловлю себя на том, что несколько секунд без эмоций разглядываю покрасневшую ладонь, на которой из ран кое-где выступает прозрачная жидкость. Когда я успела забыть, что у моего чайника полностью металлическая ручка? Я отстраненно думаю о том, что теперь на моей левой руке тоже будет шрам, в пару к тому, что оставил мне случайно Клаус ножом на правой. А еще я чувствую боль. Боль… Это, кажется, напоминание о том, что я жива. Мне снится странный сон. Я лежу в постели в охотничьем доме, окруженном лесами, привычно широкой, я укрыта одеялом до верха груди, высунутые из-под одеяла руки холодит остывший за ночь воздух. Наверное, сейчас зима. Я зеваю, потягиваюсь, протягиваю, не глядя, руку на другую половину кровати. Я не удивляюсь, когда никого рядом с собой не обнаруживаю. Эрвин почти всегда просыпается раньше меня, а потому он, наверное, уже в кухне, готовит завтрак. Мои губы трогает легкая улыбка. Если он поджарит яичницу с вяленым мясом, я буду очень довольна. Накинув на плечи яркую кофту с вывязанным рисунком, я выхожу из комнаты и прохожу по внутреннему балкону к лестнице. Внизу непривычно тихо, и меня настораживает эта тишина. Я, наверное, удивляюсь своей реакции: в конце концов, Эрвин может быть в конюшне, Скаута ведь тоже нужно накормить, да и… мало ли какие дела могли возникнуть у него снаружи? Но тишина пронизывает, она тревожит, и я не могу себе объяснить эту тревогу, мне хочется просто скорее найти Эрвина, уткнуться ему в грудь лбом, почувствовать тепло его объятий. Пусть он посмотрит так, как смотрит обычно, — ласково-ласково, с нежностью, с той самой сумасшедше-искренней любовью, которая всегда жила в его взгляде, когда он смотрел на меня. Он обязательно спросит, что случилось. С беспокойством начнет расспрашивать, не приснилось ли мне что-то плохое. Да это не имеет значения, глупец! Просто обними меня, и все сны станут всего лишь снами… Вниз я бегу, почти спотыкаясь, путаясь в подоле длинной ночной сорочки. На кухне все так же пронзительно-тихо. Мне кажется, я слышу свое сердцебиение так, будто это удары кулаками в стену. Я оглядываюсь, бегло, быстро, приоткрываю рот, тяжело дыша. — Эрвин! — мой голос пронизывает тишину иглами, звучит звонко, вонзается в мои собственные уши. Мне никто не отвечает. — Эрвин! — я снова его зову, я оббегаю стол, на котором стоит шахматная доска, останавливаюсь у коридора, ведущего в ванную и кладовку. Мой голос растворяется в тишине, последние ноты выкрика холодят все внутри, я чувствую, как дрожат губы, рукой я пытаюсь за что-то ухватиться, под ладонь попадается спинка стула, я впиваюсь в нее пальцами. — Эрвин! — голос становится истерично-хриплым, я шумно хватаю ртом прохладный воздух. — Эрвин!.. Я хочу кричать еще, звать до срыва голоса, но… Я замечаю странные детали. Я вижу паутину на книгах, лежащих неровной стопкой на краю стола. Она вьется толстыми линиями, на этих линиях расселась пыль, заставляющая их провисать. Странно… Эрвин не позволил бы такому случиться с его книгами… Я затихаю и осматриваюсь. Паутина покрывает не только книги. Она струится по дровам, сложенным у печи, свисает с углов, образует узоры на посуде, стоящей у раковины. Я отнимаю руку от спинки стула, за которую схватилась, смотрю на свои пальцы. На них красуются грязно-серые пыльные разводы. Я смотрю на посеревшие от пыли занавески, на рыжий плед, складки которого стали серыми, я смотрю на то, как листья перекатываются по полу, выметаемые сквозняком из углов. Теперь мне становится ясным, что Эрвина в этом доме давным-давно нет. Его просто давным-давно нет, а я… выходит, я проспала тот момент, когда его не стало? Сколько же я спала? Просыпаюсь я на удивление спокойно. Сквозь веки пробивается сероватый свет, я понимаю, что утро пасмурное и, наверное, дождливое. На душе тяжесть после сна, но сон не заставил меня вскакивать или кричать. Я просто делаю несколько ровных выдохов, лежа на спине с закрытыми глазами, а затем протягиваю правую руку в сторону. — Мне приснилось, что тебя не… — рука ложится на смятые простыни, я осекаюсь и медленно открываю глаза. Небольшая спальня моей столичной квартиры в свете прикрытого пасмурными тучами солнца кажется тусклой, выцветшей. Краски приглушаются в освещении, которое кажется серым, и даже яркие цветы на постельном белье наталкивают на мысль, что у них украли часть их цвета. За окном не слышно шума, дом, в котором находится моя квартира, расположен на тихой улочке. Рядом со мной пусто, и я знаю, что так и должно быть. Все правильно. Сон стал явью или явь — сном… Не важно. Я медленно моргаю, задумчиво гладя простыни пальцами, а затем резко их сжимаю, не успевая подумать, и снова переворачиваюсь на спину. Напряжение в пальцах в следующую секунду сменяется расслабленностью, я бессильно выпускаю ткань из своей хватки и на мгновение прикрываю глаза. Все правильно… Возможно, я еще не привыкла, но все на своих местах. Я в Митре, куда вернулась с материка. В своей квартире, которую приобрела еще во время службы в разведке. А Эрвин… А Эрвина уже давным-давно нет. Хитч Джексон, в девичестве Дрейс, разглядывает ключ уже пять минут. Вертит его в пальцах, внимательно рассматривает со всех сторон так, будто никогда раньше не видела ключа от входной двери. Прищуривается, ее взгляд кажется в чем-то недоверчивым. Я смотрю на это, сложив руки на груди. Даю ей время привыкнуть. Осознать, понять, проанализировать. Александра, ее старшая дочь, берет младшую, Кэмерон, за руку и послушно уходит в другую комнату, только заметив замешательство на лице мамы. Я догадываюсь, что девчонки сейчас займутся теми немногочисленными игрушками, что я купила им в качестве подарков. Они обе очень спокойные и тихие девочки в те моменты, когда нужно дать маме возможность разобраться с делами. Алекс прекрасно справляется с ролью временной няньки, и я уверена, что они будут играть в соседней комнате, пока Хитч сама не заберет их оттуда. Теперь Хитч отводит взгляд в окно, хмурится, пальцы, сжимающие ключ, напрягаются и в какой-то суровой, настороженной задумчивости гладят холодный металл. — Теперь она твоя, — произношу я убедительно. Хочу, чтобы Хитч, наконец, поверила и перестала сомневаться. Я знаю, что она сомневается не в том, что я действительно дарю ей свою квартиру. Она сомневается в том, что этот подарок стоит принимать. Женщина опускает взгляд в стол, кладет ключ перед собой, рассеянно зарывается пальцами в волосы, собранные на затылке в низкий хвост, а затем сосредоточенно массирует виски. Проходит, наверное, примерно минута, прежде чем она снова поднимает глаза на меня. — Зачем ты это делаешь? Я улыбаюсь фальшиво-беззаботной улыбкой и слегка поеживаюсь. Надеюсь, что она решит, что это от того, что в квартире прохладно, а не потому что я пытаюсь увильнуть от темы. — Ты оказала мне огромную услугу, пока я была на материке, — проговариваю я мягко и благодарно. — Ты великолепно распорядилась моим имуществом, если бы не твоя идея сдавать квартиру в аренду, я бы… — Я не о квартире, — прерывает меня Хитч. Она смотрит прямо, чуть зауженными глазами. Она куда резче той Хитч, которую я помню. И гораздо менее кокетлива. Она серьезна, она не ищет сейчас окольных путей. Будто знает, что я буду идти в разговоре такой же извилистой тропой, уходя от расставляемых ею словесных ловушек. Я стушевываюсь и опускаю глаза под пронзительным взглядом зеленых глаз подруги. — От чего ты убегаешь? — спрашивает она так же ровно, голос ее становится чуть тише, но звучит так же четко. — Куда ты бежишь? Что произошло там, на большой земле? Я не знаю, что мне ответить. Просто сильнее прижимаю к себе руки, сложенные на груди, и в какой-то момент резко выдыхаю, задерживая на мгновение вдох и глоток. Мне жаль Хитч. Я понимаю ее злобу целиком и полностью, но мои слова застревают где-то в глубине горла, царапают, горчат, рвут кожу, забивают легкие пылью. Я хочу кричать и колотить кулаками стены до ободранных костяшек пальцев, но я хочу кричать беззвучно и бить по стенам, когда рядом никого нет. Я… не могу заставить себя выдавить и слова, при этом прекрасно понимая, что Хитч давным-давно злится на меня, потому что считает, что я не доверяю ей. Это несправедливо по отношению к ней. Но я чувствую, что не могу иначе. Мне не выдержать сейчас… — Хитч, я… — я мягко улыбаюсь и качаю головой, облизывая губы. Я не знаю, что еще сказать, как оправдаться. Мне жаль. Я понимаю ее обиду и боль, но не могу ничего сделать, как бы ни хотела. Я завожу руки за голову и собираю ладонями волосы в хвост, а затем распускаю, встряхивая, и убираю ладони вниз, рассеянно теребя подол юбки. Эти действия помогают отвлечься на несколько секунд. Только порядок в голове не наводят. И не наведут, а на что я надеялась? Хитч качает головой и усмехается — так же горько, пожалуй, как и я. — Я пыталась разузнать у Кирштайна… — она поднимается из-за стола, крепко берет в руки ключ, стискивает его так, что я, осекшись, безмолвно протягиваю руку, будто стараясь предупредить, что ей может быть больно от такого жеста. — Он сказал, что не знает, но… Знаешь, я ведь прекрасно вижу, когда люди врут, — она выжидающе смотрит на меня с жесткой ухмылкой, жесткой и горькой, мне хочется отвести взгляд, что я и делаю. — Он и правда не знает, — произношу я тихо, глядя в пол. Жан не знает. Он понимает. Тогда он понял все без слов — и то, что я не хочу говорить ни слова, тоже. Потому не стал спрашивать. Пожалуй… Он хотел бы знать, и, наверное, это моя обязанность, как друга, рассказать ему об этом, да и Хитч тоже, только… На меня накатывает состояние, где каждый вздох я судорожно подавляю, каждый звук прячу в недрах горла, а мысли в голове носятся с сумасшедшей скоростью и жужжат, и кричат, и разъедают, и превращаются в белый шум, застилающий сознание. Эмоции давят и бьют под дых, заставляя время от времени беспорядочно кашлять, словно от простуды. А на самом деле у меня просто пересыхает в горле, слова встают сплошным комом и не протискиваются, потому что хотят вырваться все разом, и в то же время я сдерживаю их, колоссальными усилиями заставляю себя молчать и выравнивать дыхание. Хитч смотрит встревоженно, когда я поднимаю глаза. Я улыбаюсь извиняющейся улыбкой, безмолвно сообщая, что все в порядке, тогда она кивает, а через пару секунд после этого отворачивается и складывает руки на груди. — Мне кажется, я тебя даже не знаю… — проговаривает она с горечью, покачивая головой, от чего вьющийся крупной волной короткий хвост светлых волос немного подрагивает. Теперь она носит более длинную стрижку… — Почему ты не хочешь об этом говорить? — пытливые зеленые глаза снова упираются в меня взглядом, полным боли. — Хитч, я просто… — я бессильно развожу руками, а затем пытаюсь улыбнуться, ощущая, как в глазах начинает коварно щипать. — Давай… Давай позже. Женщина смотрит на меня с сомнением. Какое-то время смеряет меня глазами, а затем, потупившись, едва заметно кивает. Я понимаю… Я знаю, что ей все еще обидно, ей больно, и она это делает не из эгоизма и желания быть в курсе всего, что происходит в чужих жизнях. Я ей не чужой человек, и она беспокоится. Но… Прости, Хитч. Давай позже, когда-нибудь… Возможно, я вернусь на этот остров, и тогда… Возможно, я расскажу тогда. Просто сейчас я боюсь проронить лишнее слово. Потому что если я начну сейчас — я расскажу все до самого конца. Даже то, что отчаянно не хочу говорить даже самой себе. Хитч снова смотрит на ключ, коротко облизывает губы. С сомнением переворачивает его в руках, а затем переводит взгляд на меня. В глазах немая просьба, которую она решается озвучить только через несколько секунд. — Может, передумаешь? — она смотрит искренне-внимательно. — Я прослежу за квартирой, пока ты… — Нет, — я обрываю ее на середине фразы, так просто нужно. На губах у меня стыдливая улыбка, но взгляд у меня твердый. — Я… я все решила. Хитч с неверием качает головой. — Ведь так… так у тебя не будет больше дома. — Он у меня… был… — проговариваю я, словно на мгновение впав в сон, в какую-то дрему, сладостно-теплую. Дом… Мне так долго казалось, что я не понимаю, что это такое. Почему одно место жительства мы называем домом, а другое нет. А кто-то может называть домом любое место, где живет… Мне было как-то сложно разобраться в этом вопросе, но сейчас при слове «дом» мне вспоминается одно конкретное место, место, кажется, мною уже сотню лет назад потерянное… Место, из которого я бежала, потому что… На этом моменте я осекаюсь, воспоминания душат так, что я закашливаюсь на миг, а затем, поежившись, натягиваю на плечи вязанную кофту и кутаюсь в нее, внезапно озябнув. Простуда — лучшая легенда… И Хитч права: я бегу от чего-то и к чему-то, за чем-то, за кем-то, от кого-то… Только… странное ощущение: я не знаю, от чего и к чему бегу сейчас. Будто сейчас смыслом стало просто бежать. Хотя бы пытаться сбежать от того, от чего не сбежишь, петляя по бесконечному лабиринту и путаясь. У меня был дом… На ум приходят не стены и двери. На ум приходят голос и смех, какие-то обрывочные слова и фразы, кожа вспоминает тепло прикосновений. Там действительно как дома… было. Несуществующий стук двери бьет пульсом по вискам, я силой выгоняю из головы все мысли, стараясь при этом не показывать, что со мной что-то происходит. Хитч наблюдает за мной со стороны. Я чувствую интуицией, что она что-то подозревает, да тут, на самом деле, и интуиции не надо. Но не спрашивает. Смирилась с тем, что сейчас пытать меня бесполезно… — Я поживу здесь до августа, — произношу я, собравшись. Жест, которым я почесываю кончик носа, выглядит достаточно будничным. — Если ты не против. Хитч только безмолвно кивает и улыбается.