Эпитафия

Женя Преображенский запинается на полуслове, когда, сидя за длинным столом, кишащим людьми совершенно ему незнакомыми, он ловит бумажный взгляд, сковавший его. Совершенно исключено, чтобы он был ему знаком, поэтому неловкость и возмущение собственной же реакцией, тихо давят на нервы. Да и все это странное сборище незнакомых Преображенскому людей, которое то и дело косится на него, не входит в перечень приятных обстоятельств. Тяжелый запах алкоголя, настолько пропитавший собой маленькое помещение, что почти ощущается на языке, путает мысли, которых, грубо говоря, и нет. Женя, зажатый между двумя шумными дамами, хочет заглушить звенящую в голове пустоту, поэтому вновь и вновь вглядывается в тоскливый взор, обращенный на него. Гул пьяных разговоров и глухих рыданий выводит юношу из себя. Преображенский вертит головой в поисках единственного знакомого ему человека — Елены Васильевны, которая попросила его зайти и которая определенно точно не оставила и тени сомнения в том, что это необходимо. Ему всего-навсего нужно было отнести цветы — букет белых хризантем; как Женя не старался их пересчитать — число путалось, потому что соцветия неизбежно сливались друг с другом. В конечном итоге он здесь на протяжении уже двух часов; желание свалить побыстрее почти прожгло дно терпения. Женщина стоит у окна — Женя пробирается к ней сквозь безликую толпу. — Женечка, рада была тебя видеть, — она слишком живо, почти истерично, улыбается, затем резко и небрежно кладет мягкую руку на плечо гостя. — Еще раз примите мои соболезнования, Елена Васильевна. — Юноша к чему-то снова приклеивается взглядом к безупречно сделанной фотографии, стоящей у противоположной стены, подле которой неаккуратно и совсем некрасиво расставлены дешевые пластиковые вазы с цветами. Кое-где разлита вода, которую вероятно пролил персонал и даже не подумал вытереть, мол, вода же — сама высохнет. Женя был уверен, что античные идеалы придуманы и возведены в степень истинности, только потому что люди устали смотреть друг на друга. Он не видел в действительности удел реальных прототипов того, ради чего выстраиваются полукилометровые очереди в музеях. Людям свойственно приписывать красоту тому, что было создано под ее названием, даже если ее там нет вовсе. Да, Женя, бесспорно, был уверен в этом. Ровно до этого самого момента. Ведь тогда почему молодой человек, запечатленный на фотографии, которая будет так удачно украшать его надгробие, настолько верно вписывается в эту систему нереальных образов? Русые волосы — слишком светлые, чтобы назвать их темно-русыми, чересчур темные, чтобы назвать блондинистыми, лежат ровно, спускаясь к шее, немного огибая ее, но не завиваясь на концах. Глаза самую малость сощурены, однако этого достаточно, чтобы заметить стойкую уверенность, вероятно, постоянно жившую в них. Они темно-карие, однако упорно желают казаться зелеными. Лицо округлое, не с четко выраженными скулами. Ощущение, что профиль непременно окажется безукоризненным томительно. Жаль. Преображенскому хочется верить, что может это лишь иллюзия, созданная желанием переубедить самого себя, а может, юноша на фотографии на самом деле чертовски красив. Не важно. — Печально, что вы так и не познакомились, — женщина устало прикрывает глаза. Плевать. Жене абсолютно плевать на ее племянника — единственное, что возможно здесь и было печальным, так это потраченное время в кругу псевдоскорбящих. — Не судьба, — он схватывает руки в замок за спиной, чувствуя, как накатившее раздражение напрасно бьется о стенки нервов. Саша Бестужев умер два дня назад в студенческой общаге. Умер и умер — у Преображенского послезавтра начинается сессия; первое, о чем он будет скорбеть — незачет. Удел почти каждого человека — довольствоваться малым; Женя успел привыкнуть к этому, в какой-то степени, честному правилу, прежде набив пару шишек, поэтому теперь он в первую очередь подумает, как не заставить свои мысли пуститься в рефлексию из-за одного промаха, а не о безвольном племяннике тетушки. — Мне очень нужно идти… могу ли я?.. Он неловко указывает на дверной проем, который был перекрыт тучным телом какого-то мужчины, собирающего тарелки со стола. Остается лишь беспомощно жестикулировать руками, в надежде, что собеседник верно поймет, что именно он хочет сказать. — Конечно, только прежде, — Елена присаживается на стоящую рядом твердую табуретку, — я хочу тебя попросить об одолжении. Мне нужно разобрать все оставшиеся вещи Саши — все эти учебники, тетради, альбомы.… В общем, мне тяжело идти туда, да и как ты себе представляешь меня в общежитии? Мне совсем неловко идти туда. Ты можешь просто их разобрать, а потом кто-нибудь их заберет. Черт бы побрал эту кошелку. Ей гораздо легче сбросить все на того, кто не сможет ей отказать, чем просто сказать: «не хочу больше влезать в дела своего никудышного родственника». «Кто-нибудь» заберет; это же смешно, она прямым текстом заявляет о безразличии к дальнейшей судьбе вещей своего племянника. Преображенский сжимает руки еще сильнее, намеренно больно нажимая большим пальцем на костяшку указательного пальца. Отказать — безусловно, хороший, даже отличный выбор; был бы отличным, если бы не то, что от этой женщины напрямую может зависеть судьба Жени после выпуска. Издательство привыкло закрывать двери перед всеми, кто не откроет их сам. — Без проблем. Это лишь малейшая часть того, что я могу для Вас сделать. Елена Васильевна улыбается одними глазами. Медленно убирает руку с плеча, второй так же вальяжно кидая жест, направленный к выходу. — Я скину тебе все данные на почту. Ага, как же. Вероятнее всего письмо уже висит во вкладке «непрочитанное». Рассчитывать на согласие Преображенского равнозначно тому, чтобы веровать в голубое небо и зеленую траву. Вечно согласный на все, лишь бы позже это не сыграло в какой-нибудь из наипаршивейших партий жизни, юноша кивает и бодро, совсем не так, как следовало бы на поминальном вечере, наконец, выходит. Воздух обжигает холодом; вдыхая, мгновенно жалеет о содеянном — ветер гуляет не только на улице, но теперь и в легких. Снег колючий, совсем как мысли, пересыпающиеся из одной крайности в другую, которые буквально доводят Женю до исступления. Январь совсем не радует, учитывая, что первый же его день начинается с похорон. Александр Бестужев. Женя в глаза его не видел, пока его самоубийство не столкнуло их нос к носу, почти ударяя лбами. Помимо того, что Елена Васильевна повесила на него весь хлам ныне покойного, ему предстоит написать эпитафию, годящуюся на надгробную плиту этого раздолбая. Сомнительное это удовольствие для студента филологического… Весьма странно, что все, чего удостаивается человек после смерти — кусок камня и безвкусный медальон с фотографией. Не стоит труда сосчитать цифры на некрасивых плитах; их разность — все, что может иметь хоть какой-то смысл. Честно говоря, Женю пугает, что, не смотря на то, насколько благостной была твоя жизнь — максимум, который ты получишь — пару строчек от скверного студента, которые к тому же почти не рифмуются и, дай Бог, вообще будут. Забавно выходит; Преображенский вертится как дети малые на карусели, дабы свести концы с концами, чтобы все это кончилось гранитной плитой. Глупо, а не забавно. Александр Бестужев. Саша. Преображенскому наплевать, хорошим или плохим мальчиком он был, но то, что неизбежно будит каждый раз в его сознании хотя бы искрометная встреча со смертью — воспоминание о том, что он сам еще жив. По сути, такого человека как Саша и не существовало. Вещи вот-вот заберут из комнаты, его имя в бланках пропадет также быстро, как меняются смены в офисах, место на бюджете проворно кто-то прихватит за совсем скромную сумму, а лицо самого Бестужева уже через год-другой оставит всех; не исключая даже тех, кто когда-либо был в близких с ним отношениях. Потом забвение будет постепенно накрывать пологом его имя и в конечном итоге Бестужев — лишь то самое имя на граните, которое увенчано уже ничего не значащими цифрами. Женя разминает шею, вертит головой из стороны в сторону, надеясь, что склизкое чувство нелепости и бессмысленности пройдет само собой. Верить в то, что любой его поступок не имеет никакого веса в контексте всей жизни, допустим даже не его, неприятно и тошно. Он опускает руку в глубокий карман пальто, достает пачку сигарет, которую купил еще неделю тому назад. Когда Бестужев был живее всех живых, когда он, возможно, даже не думал о смерти, когда он был; когда Женя и представить не мог, что будет присутствовать на его похоронах, нести гроб, а потом класть замерзшие на морозе хризантемы на свежую землю могилы совсем незнакомого ему парня. Смешно — ведь в таком случае пачка сигарет имеет больше общего с существованием и самим Преображенским, чем теперь сам Саша, ведь, по крайней мере, она есть, и Женя ее видит. Он держит ее в руках — она осязаема, а Бестужев является лишь сущим призраком вольности прошлого, ибо сможет быть живым и ощутимым разве что в воспоминаниях, коих у Жени как раз и не имеется. Юноша прикуривает, вдыхая сладкий табачный дым, смешавшийся с бездушным запахом мороза. Время — два часа дня. День солнечный. Скорее всего, завтра Преображенский потратит все свое свободное время, разбирая пожитки усопшего. Копаться в прошлом или упущенном настоящем? Без разницы, потому что в любом случае, что-то цепляет Женю — написать эпитафию для этого раздолбая, почему бы и нет, в конце-то концов? Преображенский сгибает пальцы, в очередной раз, поднося сигарету к губам, чувствует, что они совсем озябли. Откидывает ее в снег, надеясь, что она попала в мусорный бак. Ему предстоит хорошенько поработать, прежде чем заявляться в офис Елены Ивановны с готовой работой. У него есть примерно полгода до того момента, когда заказ на памятник будет сделан, а крест на могиле убран. Эти шесть месяцев обещают быть самыми унылыми и сложными за последние три года. Исключая то, что написанное должно быть безупречно, Преображенский будет замкнут в собственном принятии конечности всего вокруг. Ему идет двадцать первый год, а он все еще уверен в том, что он будет вечно юным. Обычно эти предрассудки остаются за дверьми старшей школы. Ему легче успокоить себя тем, что он один осознает всю важность молодости, которую следует прожить, как следует, хотя сам знает, что все вокруг и так это понимают. Ему никогда не удивить никого своими необычайными познаниями истины. Его образ мышления, пусть и отличный от других, почти особенный, все же не может называться исключительным. Женя почти такой же, как и все, в самой маленькой и значительной степени одновременно. Интересно Саша был еще бестолковее? Гораздо менее обидно сравнивать себя с тем, кто уже не сможет тебя превзойти, если он, конечно, уже не успел этого сделать. У мертвых есть восхитительная черта оставаться в глазах худших — лучшими, в глазах лучших — просто оставаться; ну а если ты не знал человека, тебе достаточно придумать его. Вряд ли он воспротивится. Ветер дует в спину, хочется вернуться домой. Преображенский ровно так, как и всегда, идет по проспекту, заворачивает возле аптеки, заходит под арку, подцепляя ботинками маленькие клубочки снега, не двигающимися пальцами болезненно медленно набирает сто, затем тысячу, тянет на себя дверь. В подъезде пахнет сыростью и котами. Он быстро перескакивает ступеньки, едва задевая каждую из последующих мысками, после чего остаются пыльные коричневые полосы на черной обуви. Звенит связка, верный ключ сразу находится, и Женя наконец-то дома; маленькая съемная квартира с вытащенным кое-где паркетом и подтеках на обоях из-за прежних потопов соседей сверху. Совсем неплохо для студента третьего курса. Он надавливает одной ногой на пятку ботинка другой, снимая обувь, потом делает то же только наоборот. Вымотано спускает до локтей черное пальто, позволяя подолу коснуться чистого пола, открывает шкаф — вешает одежду. В квартире тепло, отопление дали еще в ноябре. Ставит чайник, проходит в комнату, разваливается на диване. Все действия такие правильные и четкие, что становится тревожно. Его что-то терзает, и это «что-то» определенно не отпустит его до тех пор, пока сущность этого чувства не будет облечена и названа. Преображенский тянется, поднимая руки так, что рукава водолазки немного оголяют мягкую кожу запястий. Он подносит их к лицу, приподнимая темную ткань еще выше, освобождая руку почти до локтя. Женя проводит пальцами по абсолютно чистой коже левой руки тремя пальцами правой. У него никогда не было шрамов. А у Саши вроде были. Когда они с Еленой Васильевной приехали в морг забирать тело, его еще не успели подготовить до конца, и оно лежало голым до бедер. Ровно на тех местах, где мгновение назад касались кожи холодные подушечки пальцев Жени, у Бестужева белели последствия отвратительного отрочества. Ему в целом-то, как-то все равно, что там стало причиной такого проявления самоистязания, но одно не давало покоя. Зачем? Преображенский не то чтобы обделен умом, но ему совершенно не понятна природа подобного. Он абсолютно глуп в отношении человеческой боли, скорее всего, потому что даже со своей разобраться не может. Либо он слишком труслив, чтобы выместить собственные эмоции на себе же, и ему привычнее душить все в себе, либо рядом неизменно во время оказывался кто-то, кто поддерживал, потом пропадал, его заменял другой, возвращая в начало порочного круга и без того отвратительное состояние Жени. И так из раза в раз. Он одинок, точно одинок, потому что иначе описать эту привычную глухую смиренность с тем, что ты один, нельзя. Это не страшно, совсем нет. Просто нужно время, чтобы привыкнуть. Ну при этом вокруг всегда кто-то есть; десятки приятелей и знакомых, которые то и дело раскидываются громкими словами о том, как они близки и нужны, путаются в череде повторяющихся дней. В целом, все неплохо. Но что было у Саши? Преображенскому всегда было интересно, зачем люди вредят себе — ответ вряд ли лег в могилу вместе с этим студентом. На кухне пищит чайник, выдергивая Женю из сонного состояния погруженности в собственные размышления.