Эпитафия

— Ты конченый?! — Громкий звук голоса отскакивает от голых стен общажной комнаты и ловко ударяется о барабанные перепонки, заставляя голову болеть еще больше. — Я тебе повторяю, меня его тетка попросила вещи забрать. Мне его хлам даром не нужен — хочешь, сам разбирай. Разорался. Только перед родственниками сам будешь оправдываться. Утро выходит гадкое. Вместо того чтобы спокойно принять Женю и позволить ему забрать все, что нужно, сосед Бестужева отказывается даже на порог его пускать. Преображенский трет ушибленный лоб, по которому заехала дверь, когда он удерживал ее, дабы тот не смог ее захлопнуть. — У него есть брат! Пусть он и разбирается. — Да ты глухой что ли? — Женя давит на дверь еще сильнее, когда ощущает, что еще секунда — и она будет закрыта. Сосед — примерно на голову выше Преображенского парень с отращенными темными волосами, нелепо завязанными в пучок. Нарываться не хочется; не хочешь получить по морде — стой себе тихо, хочешь получить работу через три года — подставляй вторую щеку. Елена Васильевна четко дала понять в своем письме, что ждать, не намерена. — Я тебя по-человечески прошу.- Женя решает отпустить дверь и встать прямо, поднимая руки в примирительном жесте, — Тебе-то какое дело до этого? Видимо последовав примеру Преображенского, парень тоже отпускает бедную дверь, однако все еще придерживая ее за ручку. Он как-то странно хмурится и поджимает губы. Отводит взгляд на стену, находящуюся за спиной утреннего гостя, и совсем неожиданно отходя в сторону, пропуская Женю внутрь так просто, произносит: — Я друг его. Миша. Буква «а» тонет в живом сожалении и тоске. Преображенский щурит глаза, вглядываясь в молодое лицо Миши. Тяжело ему, наверное, приходиться после смерти друга, особенно, когда он еще и сосед. — Меня Женя зовут. — Он тянет руку, все еще переминаясь около входа, не позволяя себе зайти. — Ага. — Миша кивает, неловко пожимая ее. В комнате уныло. Слово, подходящее на роль описания того, что первым приходит в голову при одном только взгляде на нее, вряд ли, Женя сможет найти. Одна кровать, вероятно Миши, не заправлена и переворошена, а стол, стоящий рядом, завален распечатками. Обегая взглядом вторую половину помещения, в сердце что-то замирает, внушая сознанию тошнотворное чувство потерянности. Преображенскому не по себе. Идеально. Все абсолютно идеально. Кисти в банке из-под энергетика, бумажный скотч, приклеенный к глянцевой поверхности стола, который забыли отодрать. Ноутбук, стоящий на зарядке под маленькой прикроватной тумбочкой, небольшие вырезки из каких-то журналов, газет и где-то даже книг, приклеенные к стенке под книжной полкой, висящей над кроватью. Женя мельком смотрит на нее — сердце пропускает удар, прежде чем вернуться к обычному, спокойному ходу. Покрывало слегка скомкано посередине; отчетливо видно, как Саша сидел на нем, забыв потом поправить. Сквозит живым прошлым, словно вот-вот должен кто-то вернуться. Отодрать этот тупой скотч, перечитать вырезки, помыть кисти — прилечь, наконец, на кровать. Преображенскому страшно представить, как это ощущается ночью, особенно, когда живешь с человеком — другом — пятый год вместе, а потом в один день он оставляет все на тебя: смотреть на эту гребаную серую стену, пялиться на кровать, и верить в то, что утром там будет занято ее хозяином. Может, Мише стоит попросить другую комнату?.. — Ну, чего застыл? Женя не отвечает на упрек, лишь едва видимо двигает плечом, отвлекаясь от мимолетного раздражения налетом оставшимся на настроении. Его можно понять, он просто вломился сюда, решив, что непременно сделает все, что нужно только ему, а о соседе, даже мысли не было. Преображенский нерешительно придвигает себе стул, садится за стол. Проводя руками по поверхности, он слышит, как скрипит соседняя кровать — видимо, Миша решил просто не мешать. В ящиках в основном лежат конспекты и тетради, где-то даже школьные, но в серединном выдвижном Женя находит наброски. — Что у вас за факультеты? — юноша перебирает их один за другим, предаваясь очарованию умелой кисти. Воздушные образы совсем такие, какими, кажется, они должны быть. Нет ни малейшего сомнения, что прядь должна быть нарисована именно так и никак иначе. — Он на художника-скульптора учился. Должен был в этом году закончить уже. Я на архитектора… Вдохновляет. Правда. Преображенский аккуратно сворачивает листки в трубочку, закрепляет канцелярской резинкой и укладывает в картонную коробку, которую принес с собой. Он не имеет ни малейшего представления о том, что именно он должен оставить, а что нет, поэтому дозволяет себе полагаться на ощущения. Нравится — в коробку, нет — ну что ж, на свалку. — Кто ж такая его эта тетя, раз его сокровенные референсы коммуниздит такой, как ты? — Миша подпирает щеку ладонью. — Очевидно, что ответ ты не получишь в любом случае, — Преображенский ухмыляется совсем невидимо, наклоняя голову на бок, прикрывая глаза почти довольно. Жене гораздо интереснее вникать в невесомые линии, созданные отточенными движениями руки, поэтому он придвигает к себе со стола еще одну стопку, состоящую из наполовину использованных скетчбуков. Ни один из них по какой-то причине не был закончен. — Саня никогда не придумывал ничего сам. Он говорит, что его судьба использовать уже созданное, ибо лучше он не придумает. Он редко был в комнате — чаще где-то в центре. Все, что ты видишь — реально. Преображенский внимательно ловит каждое слово. Ему нравиться эта идея. Хочется найти хотя бы что-то знакомое в этом блокноте; что-то, на что он сможет взглянуть так, как это видел Бестужев, но при этом объединяя в совокупность со своим виденьем. Листок за листком — один порван совсем неровно, оторвана лишь четверть; другой замазан краской, третий перечеркнут карандашом. Творческий процесс невозможен без такого выплеска. Неудача никогда не станет достойной этих прекрасных набросков. Женя вновь сменяет один рисунок иным, видит что-то смутно понятное, переворачивает — закусывает губу, напрягая память, заставляя все лишнее высыпаться из воспоминаний — еще один листок, и удушающее чувство озарения неприятно колет в груди. Преображенский моргает пару раз, трясет головой, надеясь, вытрясти это секундное замешательство, которое обязано оказаться ложным. Не может быть и речи о том, что этот референс оказался увиденным им раньше, чем сейчас. — Что это? — он приподымает руку со скетчбуком, едва дыша. — Набросок. Ты уже с десяток таких пересмотрел, у тебя проблемы? — Миша, по-видимому, считает свои неуместные подколки верхом остроумности, поэтому он лишь слегка поворачивает голову в сторону гостя и, подняв глаза, улыбается. — Где это? — Женя переделывает вопрос, не отреагировав на ответ, зная, что это ему по-настоящему важно. — А, так он около месяца назад участвовал в этом…как же его…- он щелкает пальцами, стараясь подобрать слова, — ну в унике был еще… — Студфестиваль? — Преображенский теряет звучание собственного голоса за стуком сердца. — Ага. Вот и приехали. Женя с самого начала одним местом чувствовал, что этот Сашенька Бестужев еще хорошенько так стукнет его по голове, заставляя понять, что мир слишком ограничен в плане того, что происходит в рамках предначертанного. Ему стоило понять еще вчера, когда он говорил речь про умершего — совсем не знакомого ему умершего — что все, черт возьми, не прост так. Что фатализм давно оставил ему лишь один вариант — без сомнений верить в размеренность жизни. Женя Преображенский стал очевидцем собственного предмета описания на новом надгробии еще три месяца тому назад — в сентябре — сам того не понимая. Он закрывает блокнот, небрежно кладя его вместе с предыдущими листками, трет лоб, закрывая глаза, делая глубокий вдох, чтобы освободиться от сковавшего его неожиданного испуга. «Осень всегда являлась теплым призраком прошедшего лета и предупреждением о скорой зиме. В этом году, сухая и солнечная, она совсем распустила студентов, которые едва успели начать — или возобновить — обучение. Пары посещаются из рук вон плохо, настроение перед грядущей деморализацией из-за тяжелого года, который ожидает почти всех впереди, впрочем, как и каждый новый год, отличное. Дабы встряхнуть студентов хоть как-то, многие ВУЗы по своему обычаю привлекают их к частичному проявлению альтруизма; волонтеры, которые будут чуть ли не бегать за любым, кто пройдет мимо дверей их университета, продавцы на городских фестивалях, аниматоры для детей. Однако самая любимая и, наверное, безопасная часть всего этого — выставки, которые организовывают творческие факультеты. — Жень, ты иди в тот зал, я тут пока перепишу все, — Катя сидит на корточках перед картиной, табличку которой решили повесить почти у самого пола, и переписывает с нее все, что может разобрать. Преображенский безразлично кивает и, разворачиваясь, проходит в соседнее помещение. Филфак обязали выбрать любой из представленных на выставке, созданной факультетами архитектуры, живописи и скульптуры экспонатов и написать о нем этюд. Своего рода обмен разными проявлениями искусства. Он не то чтобы в восторге от этой идеи, но по крайне мере это уже интереснее того, что предписывают студентам во внеучебной деятельности. Подавляющее количество работ, представленных здесь, сделаны, мягко говоря, не очень хорошо, грубо говоря, весьма плохо. Вряд ли многие из студентов действительно вкладывались в эти холсты и едва ли имеющие форму куски глины и стекла. Они с Катей пришли раньше, чем остальные, однако лучшие экспонаты уже заняты. Найти что-то стоящее — действительно сложная задача в данных условиях. Ну что ж, если скульпторы не подумали о филологах, то им стоит ожидать подобного в ответных работах. Зал ярко освещен — светлее, чем все другие. Женя решает, что это связано с тем, что именно здесь находятся все скульптуры, которые доступны для описания. Именно для этого типа работ свет крайне важен; хотя он совсем в этом не разбирается, Преображенский приходит именно к этому выводу. Он обходит их стороной, ибо большинство из них уже забронировано, о чем оповещают красные крестики, наклеенные на них. Что-то падает в соседней комнате, судя по всему, разбивается. Мат, приглушенно звенящий теперь почти во всей галерее, как нельзя лучше украшает эти нелепые картины и вазы. Преображенский поворачивает голову в сторону звука непроизвольно. Держа руки в карманах длинного осеннего пальто, то сжимая, то разжимая какие-то чеки, валяющиеся в глубоких карманах, он упирается взглядом в гипсовый бюст. Наверное его автор опоздал с расстановкой, потому что экспонат стоит на табуретке, не смотря на то, что все другие удостоились чести стоять на белых пьедесталах из картона. Совсем небольшой — его сложно заметить, по-видимому, именно поэтому он все еще числиться свободным. Оглянувшись по сторонам, Женя за два шага подходит к нему. Смотрит сверху вниз. Свет падает совсем неудачно — тени распределяются так, что формы лица какие-то скошенные, смятые и непонятные. Он берет бюст в руки, поднимая над собой, подставляя под свет, позволяя теперь ему взглянуть на себя свысока. «АБ»: буквы неровно выцарапаны, наверное, грифелем не пишущей шариковой ручки, на ключице. Они почти портят вид идеально вылепленных плеч. — О, какая красота, — Катя становится рядом, когда замечает Преображенского, — возьмешь? — Как думаешь, с себя делал? — Женя наклоняет голову набок, всматриваясь в аккуратно слепленный нос, игнорирует вопрос, потому что ответ кажется ему очевидным. — Похоже на то.- Девушка тоже наклоняет голову, однако, чтобы посмотреть на хотя бы какие-то указатели о принадлежности данной работы. Скульптура почти что посредственная, но сделана в лучших традициях. Но он выбирает именно ее, даже не из-за безупречно сделанных деталей, не из-за живости взгляда, а потому что она дышит красотой, потому что на ключице эти нелепые буквы, которые, наверняка просто инициалы автора. Ему не нужно было вкладывать в них смысл, ведь он и без этого уже знаменует сущность бюста и венчает великолепие простоты. Ему просто достаточно быть, чтобы провозглашаться прекрасным. — Ты чего творишь? — Катя душит в словах улыбку, толкая сокурсника в бок локтем, заметив как тот, все еще держа в руках работу, прикрывает ее краем пальто. — Никто не заметит все равно. Ты прошла через этот зал дважды, но обратила внимание лишь тогда, когда заметила с ним меня, — Преображенский спокойно улыбается, когда переводит взгляд на пустующую табуретку.- По-моему, табурет тоже неплохо смотрится. Может, найдет своего недоумка, который решит написать про него этюд. Относительно этого зала, он еще то произведение искусства». «АБ». Женя смеется почти в голос, чувствуя, как сердце замирает при каждом движении, путаясь в тревоге. Стечение обстоятельств наталкивает его на мысли, что эпитафия лишь предлог, лишь наводка на слепоту надежды, которой он себя ограничил, когда позволил себе поверить, что если, что-то предначертано, то это, безусловно, произойдет. Достаточно лишь вверить себя безумно спокойному ходу обстоятельств. «АБ» — Александр Бестужев. Так просто и пошло. Исключительно буквы, которые заключают в себя лишь небрежность мысли, а Преображенский на грани того, чтобы убедиться в какой-то особенности происходящего. — Эй, ты чего? — Миша приподнимается, испуганно придвигаясь к юноше. — Эта скульптура стоит у меня дома. Это он ее сделал? — Преображенский, скрещивает пальцы, всей душой моля об ответе «нет», все еще сбиваясь в словах из-за смеха. — Ну да, у него гипс для этих поделок где-то в шкафу валяется, — парень махает рукой в сторону платяного шкафа, не сводя взгляда от гостя. — А вот эта?.. Эта — автопортрет? — Юноша трясет скетчбуком, не в силах поднять руку. — Да, он опоздал по срокам сдачи этих дурацких скульптур, поэтому пришлось взять свой бюст, которому на тот момент уже около года было, и отнести на выставку. Когда он его делал, мне пришлось фотографий десять снять его башки со всех ракурсов. Паршиво как-то выходит. Не считая того, что по каким-то чудесным стечениям обстоятельств Женя выбрал именно ту работу, так еще именно она оказалась там случайно. Просто потому что, времени было недостаточно, и Саша решил взять первую попавшуюся. И первой стала собственная копия его же. Фотография. Очередная мысль бьет в голову, нанизываясь на запутанный ободок событий. А ведь первое о чем подумал Преображенский, увидев то самое фото, которое стояло в ресторане во время похорон, среди поломанных пластиковых ваз и некрасивых цветов, было воплощение красоты Бестужева в сравнении с греческими скульптурами. Его сознание умело сплетало истину с истиной так, что каким-то образом вышел самый искусный обман. Уже тогда где-то в глубине подсознания он понимал, кто такой «АБ». Уже тогда знал, к чему приведет этот разбор вещей в комнате. Уже тогда узнал его. Ни до, ни после Женя не видел его живого, а теперь, в общем-то, и не увидит. Он написал тот идиотский этюд и действительно хотел найти автора работы, чтобы поделиться им только с ним, чтобы тот смог узнать, как очаровывает то, что он делает. Как очаровывает он сам. А теперь все, что хочет и будет делать Преображенский — все, что ему остается делать — так это слепо убеждать себя в том, что все происходящее предопределено и что он не мог увидеть этого парня раньше, чем тот погибнет. Что, возможно, их свела именно его смерть, и теперь ему нужно лишь довольствоваться тем, что осталось после нее. Женя придает этому чрезмерное количество потаенного. Ему кажется, что тут должно быть неоспоримо особенное происшествие, в центре которого оказывается он сам. И ему все равно — надуманно это или нет — ему слишком скучно, чтобы ждать ответа, и не может быть и речи, чтобы теперь просто оставить эту историю. Он напишет эпитафию, но прежде разберется, что связывало их с этим скульптуром-художником-мучеником. Преображенский чувствует себя перед чем-то обязанным.