Глава 1. Бесконечность
Глава 1
Бесконечность
Что такое человек, сравнительно с бесконечностью? Простая кроха, которая пытается доказать, что ее жизнь будет дольше вечности, а ее усилия могут изменить все пространство и обернуть ток времени.
Мы не пытаемся казаться большим, чем являемся на самом деле. Это бесполезно, и каждый прекрасно осознает эту простую истину. Никто не пытается шагнуть за рамки системы, съесть запретный плод, войти за закрытую дверь. Каждый стоит на пригретом ему месте, выполняя ту работу, которую ему поручили свыше. Пока у тебя есть кусок белкового концентрата и герма, за которой можно укрыться, ты счастлив. В мире Хруща все сухое, черствое и серое. Никаких красок и глупых сказок про сладкое будущее с кучей привилегий и свобод, только осознание того, что в один день все станет на порядок, а то и на два хуже.
Гигахрущевка — то место, которое и является той самой бесконечностью, которой обычный человек, даже целый полк отчаянных, противостоять не в силах. Эта чертова коробка бесконечна, ей нету ни конца, ни начала, сплошной бетон, забитый людьми, который тянется, черт знает куда, черт знает на сколько сотен миллионов километров… Мне это надоело. Боятся того, чьего вида ты никогда не видел, пугаться самосбора, как Страшного Суда, прячась в страшных судорогах за ветхой гермой. Мне это, черт возьми, надоело.
Меня зовут Калинов Сергей, мне 23 года. Образования нету, не смог проплатить единственный в блоке техникум, уж слишком бедное мое положение. Тех, кто не имеет образования определяют на самые низкооплачиваемые работы, по совместимости, самые неблагодарные. В 18 лет каждый уважающий себя мужчина должен отслужить один год службы в армии Гигахрущевки. Если по окончанию срока ты вернешься со всеми конечностями и с головой на том же самом месте, можно идти работать, как контрактный солдат, или в нищие Партийные звена. Меня определили работать партийным агитатором, резервным солдатом по ликвидации. Эта работа, сказать честно, мне не сильно по душе. Постоянно говорить то, что уже приелось до мозга костей — противно. «Будьте верны законам Партии! Берегитесь самосбора! Партия следит за тобой!» — эти слова я знаю, как «Отче наш» и, кажется, никогда уже не забуду.
Утро двенадцатого декабря. Шесть утра. Все неизменно: просыпаюсь в бетонной ячейке, на железной кровати, в холодной грязной, неприятно пахнущей постели. По телу сразу пробегают целые стаи мурашек, я чувствую каждую из них, холод который они разнесли по всему телу. Центральное отопление включат только тридцатого декабря. Молюсь всем пророкам Бетоноворота, чтобы не умереть от воспаления легких или чего-то сходного. Нащупал ногами старые, уже порванные в некоторых местах тапки, взял со стульчика теплую кофту и талонные брюки, хоть они смогут спасти от этой ледяной камеры. В 6.15 должна начаться подача завтрака… Та еще гадость. Сотрудникам нищего звена всегда достаются пайки наихудшего качества, тогда как партийные чиновники получают натуральные продукты, которые находятся в грубейшем дефиците, а если натуральных продуктов для Царей всея Хруща, не приведи Господь, не найдется, им подают особые пайки высшего качества, о которых таким как я, остается только мечтать. О еде, думаю, достаточно…
Ровно в 6.15 труба рядом с гермодверью начинает еле слышно гудеть, означая, что завтрак уже подается. Бывают народные умельцы, которые могли перенаправить соседские раздатчики на свои. Гении, ничего не сказать. Сегодня принимать водные процедуры я не решился. Из ржавого крана вместо воды уже около недели течет какая-то черная жидкость. Я пытался обратиться к службе починки, но они меня умело игнорируют, ссылаясь на какие-то идиотские отмазки. Через несколько секунд в раздатчике появилось три пакета белкового концентрата. Сказать честно, я не знаю, из чего делают эту дрянь, но по вкусу она совсем уж противная и пресная. Делать нечего: беру с небольшой стальной платформы целлофановые свертки и сажусь завтракать за ржавый железный стол, служащий еще с юности моего дедушки. Открываю пакеты, разлаживаю все на грязную посуду. Макароны с мясом, буханка хлеба, небольшой пакетик вишневого желе — не самый худший вариант; бывает, что порой могут выдать совсем маленькую пачку концентрата на весь день, забыв об обеде и ужине. Быстро запихиваю все в рот и запиваю уже забродившим чайным грибом из банки — единственная вкусность в завтраке. Смотрю на настенные часы: время 6.37. Пора собираться на работу. Снимаю с вешалки шинель темно-зеленого цвета, натягиваю ее поверх кофты, обуваю носки из синтетики, затем ботинки из кожзама. Хорошими ботинками в Хруще можно, без преувеличений, гордиться, ибо хороших сапожников чересчур мало, а талонные говнодавы расползутся на маленькие нитки уж очень скоро. Беру с полки фуражку с красивой кокардой в форме рупора, одеваю на голову. Поправляю одежду, чтобы выглядеть хотя бы немного опрятно, смотрю в зеркало: обычное лицо партийного планктона: мешки под карими глазами, небритое лицо, жирные пряди черных волос, которые стоило бы подстричь… Не самый лучший вид, но что уж, приходится мириться… Выключаю свет в кухне и комнате, открываю массивную герму, на которой уже давно облезла красная краска. Выхожу в бетонный двор. Уже включены лампы дневного света, подвешенные к бетонному потолку. Мерцающие лучики освещают огромный коридор шириной около 5 метров и вышиной примерно столько же. По улочке топочут люди, добираясь до мест своей работы. Матери ведут маленьких детей в школы и детские сады. Вокруг пахнет чем-то гнилым и сыростью. Запах уже давно знакомый, но сегодня гнилью пахнет намного резче: где-то разлагается труп. Вливаюсь в небольшую кучку людей, идущую к зданию Партийного руководства. Под ногами то и дело проскакивают лужицы то ли слизи, то ли воды, руками лучше не трогать. Через каждые десять метров стоит электрическая панель и большой столб, к которому привинчено большие сирены, которые подсоединены к панелям. Они оповещают людей о самосборе. Человек, проживший в Хруще хотя бы пару месяцев, уже узнает самосбор и понимает, что должен делать: в воздухе начинает витать вязкая фиолетовая дымка, которую ни с чем не спутаешь, ноздри начинает раздирать запах сырого мяса, через несколько секунд датчики улавливают дымку и начинается дикий гул, который слышно за километры. К этому моменту люди уже расползаются по своим ячейкам и ждут окончания самосбора. Не дай Бог, ты окажешься за переделами жилья вовремя этой чумы: тебе конец. Какой конец — решает сам Гигахрущ: либо ты умрешь легкой кончиной от того, что тебя разорвет какая-то сволочь, либо же будешь долго и мучительно умирать, захлебываясь слизью, которая будет сочиться из глаз, носа, ушей, рта, но знай одно: тебе конец и второе: тебя не спасут. Никто еще не рассказывал, что такое самосбор, и как он убивает, но люди уж точно знают, что спасет только прочная герма.
Я с кучкой людей продолжаю идти по коридору. Запах гнили становится резче, о чем возмущенно говорят некоторые из толпы. Народ говорит о насущном: о замене гермодверей, о покупке новых клапанов к ней же, о том, когда примерно будет следующий самосбор и о выведении слизи из разных участков дома. Вскоре я замечаю, что недалеко от нас, к нам навстречу идет двойка ликвидаторов. Заметив меня в форме, они начинают махать руками и ускорять шаг. Одетые в обычные костюмы химической защиты и противогазы, люди подошли ко мне — это работники по устранению слизи, самая опасная работа… Один снял маску и показал запотевшее лицо.
-Товарищ… Знаете, откуда запах идет? — спрашивает он, переводя дух.
-Сам не знаю, — отвечаю я. — Вас за этим направили?
-Так-точно. Если труп со слизью контактировал, его устранить надо, ибо дурно будет… — отвечает он, после чего снова одевает маску и поворачивается к товарищу. — Пошли, Митька, искать будем… Спасибо, товарищ! — крикнул он мне, после чего спокойным шагом они пошли вместе с толпой. Я следую за ними.
Через несколько минут ходьбы вдалеке раздается женский крик. Ликвидаторы сразу же спохватились и побежали к источнику голоса. Я решаю посмотреть, что там случилось, как и несколько человек из гражданских. Крик доносился из дальнего проулка, пока я бежал к нему, меня уже начинало тошнить от этой зловонной гнили, а в ушах звенело от истошного крика женщины… Забежав за угол, даже меня, человека, который уже повидал, перекосило… У мусорной кучи лежало трое тел, все покрытые огромными волдырями, некоторые из которых уже лопнули, из них текла слизь вперемешку с гноем и кровью… На изуродованных лицах тонкие полоски губ расплылись в животном оскале, показав гнилые зубы, а глаза полностью выела слизь, оставив пустые орбиты, заполненные жидкостью бурого цвета. В некоторых местах кожа отрывалась от мышц и свисала, будто ободранная пленка на подарочной коробке… Совсем молодые ребята, на вид каждому примерно, как и мне, один из них где-то лет семнадцати. Один ликвидатор говорил по рации, а второй держал женщину лет сорока за руки, пока та, захлебываясь слезами, пыталась побежать к трупам, громко крича что-то непонятное…
-Сыночек!!! Лешенька!!! Леша!!! — наконец-то я разобрал ее слова… Видать, у женщины погиб сын… Очередной наркоман, или что?
Договорив по рации, тот парень, который спрашивал меня про запах, подошел ко мне снова и уже более угрюмым тоном сказал:
-Уходи, тут опасно, — он достал из кобуры пистолет нагана, чтобы разогнать людей, которые толпились недалеко от меня.
-Что случилось? — с интереса спросил я, отойдя на шаг.
-Говняком обкурились… Пошли же придурки, мать его… Пацан сдох, а мамка что… А мамка ревет теперь, как бешенная, и реветь будет, пока не умрет… Пожалел бы… — с тоской сказал парень, посмотрев на тех людей, которые уже скапливались возле меня и с призрением что-то говорили, некоторые убегали, только увидев трупы… — Ушли отсюда, быстро! — он поднял ствол вверх и совершил предупредительный выстрел, после которого люди быстро убежали из проулка. Я последовал за ними, попрощавшись с ликвидатором и пожелав ему удачи…
Говняк — это та еще дрянь. Наркотик, который при малейшей передозировке убивает и делает из людей живые куски мяса, затекшие слизью и гноем. Я видел много ребят, которые пробовали говняк и умирали, некоторым посчастливилось выжить. Выжившие описывают чувство, как абсолютный кайф и эйфория, ничего лучшего им в этом сером мирке не найти… Яркие цвета, радуга, тепло, которое покрывает все тело сладко пахнущей пеленой… Сказать честно, я сам хотел попробовать эту наркоту, но мне хватило ума, чтобы не рисковать своей итак короткой жизнью.
Пытаясь не думать о мертвецах, я иду к зданию Партийного руководства. Топот ботинок наполняет бетонный коридор, отбивается от серых стен и впивается прямо в уши. Уже надоело это монотонное постукивание. Рядом со мной идет молодой мужчина в простой фуфайке, брюках и валенках — видно, работник завода или чего-то на подобии. Он смотрит себе под ноги, иногда поглаживая черную бородку и что-то бубнит под нос.
-Задолбали… Вот, суки, задолбали… Партия… Щенки ободранные… — еле слышно вырывается из его губ.
Я не придаю этому значения и смотрю вперед: за несколько десятков метров идет развилка, левая часть — мой путь. В ней светит яркий прожектор и звучат непонятные слова из сломанного динамика. Ускоряю шаг и иду туда. Расходимся с мужичком на развилке, он идет в темноту. Подхожу к зданию, меня встречает ликвидатор, молча протягивая руку. Спокойно достаю из сумки документы, протягиваю ему. Рука в перчатке берет их, мужчина бегло осматривает паспорта и пропуски, после чего отдает мне, кивнув в сторону входа.
Мой родной отдел руководства: небольшое здание, где все пыхтит, гремит, носится с бумагами. В общем, бюрократский ад. Мне посчастливилось, я тут долго не задерживаюсь. Иду мимо рабочих мест с компьютерами, за которыми сидят обычные ребята, перебирая документы и печатая что-то на клавиатуре. Большая железная дверь, на ней пластиковая табличка: «Отдел агитации». Захожу в офис, там сидит старенькая женщина, укутанная в несколько кофт и накидок. Увидев меня, она сразу же поднялась со стульчика и, подойдя к тумбе, взяла с нее рупор и несколько бумажек.
-Здравствуй, Сереженька… — тихо пролепетала она и положила мои инструменты на стол.
Я кинул ей угрюмое «здрасьте» и взял со стола вещи.
-Сегодня в нашем блоке работаешь, далеко идти не надо… Говоришь то, что обычно, только прочитай то, что на бумагах написано… Новый закон приняли… — сказала она и, натянув на узенькие глазки очки продолжила что-то писать в журнале.
Я молча киваю, беру рупор и ложу текст в сумку. Выхожу из здания, иду к основной площади блока, где должна проводится агитационная работа. На площади людей уже на порядок меньше: все рассосались по работам и тому подобное. Встаю за кафедру, которая уже исписана разными матами, обплевана… Не самое лучшее место для работы, но что уж… Ложу текст на кафедру, начинаю читать слова в рупор.
-Дорогие жители блока Ж-12! Сегодня уважаемая Партия во содружестве с министром здравохранения Гигахрущевки приняли новый закон: с 12.12.3412 запрещается находится за пределами жилищной ячейки после десяти часов вечера! Закон принят в связи с повышением выделения газов, что являются последствием самосбора, в атмосферу, это может повлечь за собой заболевания дыхательных путей, слизистое воспаление легких и раково-слизистых заболеваний кожи! За нарушение комендантского часа предусмотрено наказание в виде лишения всех видов пайка в течении десяти последующих недель! — дочитываю текст с чертовским удивлением…
Десять недель без еды… Это ж какое наказание интересное… Лучше бы уже убивали, ей богу… Осматриваю свою «толпу слушателей»: целый стадион: один спящий алкоголик в заблеванном углу и несколько прохожих. Продолжаю говорить строгим голосом слова агитации… Но вдруг в толпе показывается знакомое лицо… Лешка. Как только я его заприметил, он, будто почувствовав, повернулся на меня и, увидев меня за кафедрой, ускорил шаг, на его лице появилась еле видная улыбка.
-Серега! — крикнул он, подойдя ко мне и протянув руку. — Как дела? Снова рассказываешь, какая жизнь в Хруще? — с иронической улыбкой спрашивает он.
Я невольно улыбаюсь и пожимаю ему руку.
-Как-то так… А ты что, не служишь разве? — спрашиваю я, смотря в его красивые голубые глаза.
Леша такой же породы, как и я. Познакомились в армии, его родители не вернулись после давнего самосбора, его опекал дядя. Дядя умер, когда пацану было около 17 лет. Сейчас ему 25, он, на удивление, радуется его положению… Каждый день он работает ликвидатором на зараженных этажах, вероятность умереть до жути высока, а он постоянно улыбается… Сейчас он, видно в увольнении, есть шанс поговорить.
-Увольнение, Сережка, увольнение, — говорит он, как всегда улыбаясь. — Что там Партия нового подкинула? — спросил он, заглядывая через плечо ко мне в бумаги, пытаясь что-то прочитать.
-Комендантский час… В десять вечера по домам… А ты куда так идешь? — спрашиваю я.
-Да так, пройтись, может, в лазарет к Мишке зайду… Ему руку слизью обожгло… — объяснил он, посмотрев мне в глаза. — Слушай, ты сегодня вечером свободен? — спрашивает он, откинув с глаз белые кудри.
-Та вроде бы… В пять часов перестаю читать… А тебе зачем? — с интересом спрашиваю я, смотря на Лешу.
-Да так… В столовую зайти, самогона на улитках выпить, да такое, отдохнуть, как друзья давние, — он улыбается, смотря на меня, будто ребенок, который еще даже никогда не чувствовал боли, не видел ужаса Хруща… Он ведь не слепой и совсем не глупый…
-С радостью. Можем здесь встретиться, зайдем, да выпьем, — отвечаю я, натянув на лицо улыбку.
-Вот и чудно… Давай когда смену отработаешь, в часов пять, так? — спросил он, на что я молча кивнул, внимательно слушая собеседника. — Я к тебе подойду, пару кредитов возьмешь, напьемся, чтоб веселее жилось, — он улыбнулся и ударил меня по плечу.
Я невольно посмеялся и ударил его в ответ.
-Хорошо… Давай, удачи, если кто из моих, партийных, увидит, что я так бездействую, меня с потрохами съедят… — осмотревшись говорю я и снова встаю за кафедру, переворачивая листы бумаги.
-Бывай! — кинул Леша, махнув рукой, и побежал в темный переулок, через который лежал путь к армейскому лазарету.
Провожаю его взглядом, пока парень не скрывается в темноте переулка. Заново настроив рупор, начинаю читать рутинную агитацию, вперемешку с новостями. Так проходит около 3 часов… За это время горло сильно устает, голос становится тише, но продолжать надо… В очередной раз переворачиваю бумагу, сводка военных новостей…
-Дорогие граждане! — начинаю с усилиями читать я, немного задыхаясь. — В блоке Ж-13 обнаружена странная активность. Датчики заметили высокий состав пара бурой слизи, что может свидетельствовать о заражении блока. Обращение к солдатам воинского резерва АГХ: при объявлении специальной военной тревоги, явитесь в ближайшую воинскую часть. Любая попытка дезертирства карается смертной казнью. Партия все видит, — дочитываю я и продолжаю смотреть на листок…
Посмеиваюсь в мыслях: умереть от слизи или от пули палача… Высокие перспективы… Но становится страшно… Казалось, такая противная жизнь, почему бы не отдать ее какому-то парню с оружием…. Что-то держит… Что-то не пускает кануть в небытие… Странно…
От этих мыслей меня пробуждает сиплый голос спереди:
-Сучка партийная! — крикнул кто-то, стоя передо мной.
Поднимаю глаза: передо мной стоит крепкий, высокий мужчина, явно сильнее меня, одетый в лохмотья, держащий в руках пустую бутылку от самогона. Он смотрит на меня, широко улыбаясь и показывая беззубый рот. Решаю игнорировать его и читать слова о Долге Партии дальше. Как только мужчина понял, что я просто игнорирую его, улыбка сменилась злым выражением лица.
-Ты слышишь меня, не?! — вскрикнул он, подходя ближе к кафедре.
Его лицо — отдельный вид алкогольного искусства. Опухшая рожа, прикрытая грязной бородкой, сломанный нос и поросячьи глазенки, которые злостно смотрели на меня.
Подойдя примерно на два метра, между нами оставалось около 3 шагов. Он начал размахивать бутылкой, рявкая на меня.
-Глаза подними, сука! — кричал он, после чего я начал отходить от кафедры. — Зассал, мразь?! — вопрошающе рявкнул он, после чего разбил бутылку, сделав из нее розочку и начал бежать на меня.
Таким, как я, убивать людей не положено, за это, если ты не сможешь объяснить причину убийства, могут посадить в карцер или даже расстрелять, а оправдать то, что этот человек пытался тебя убить — уж очень сложно. Начинаю бежать изо всех ног, чтобы не попасть в его руки. Мужик хоть еще тот алкаш, но бегает быстро, чуть ли не догоняя меня. Бегу в темный переулок, где должны стоять патрули борьбы с человеческими угрозами. Начинаю кричать.
-Помогите!!! — совсем тихо вырывается из моих губ.
Бегу в сплошную темноту, слыша, как этот сумасшедший гонится за мной. Чертовы фонарщики… Где же свет, когда он так нужен? Бегу вслепую вдоль проулков, чтобы запутать преследователя, но он и не думает отрываться… Наконец-то! Вижу лучики того самого мерцающего света, бегу на них. Мужчина начинает уставать, о чем говорит его тяжелое дыхание сзади… Бегу к ближайшей площади… Удар ногой… Цепляюсь за какой-то кусок бетона, от чего падаю на землю и около метра кубарем кочусь по холодному бетону… Мне на спину прыгает эта тварь… Тяжело дышит и смеется, взяв меня за волосы.
-Что ты, сучка, где твоя партия?! — довольным голосом мычит он, ударив меня головой о землю… По всему телу пробегает сильная боль… Я чувствую, что у меня сломан нос… Еле открываю глаза и вижу, что на бетоне осталась кровь… Раздаются крики из дальней части улочки.
-Внимание, огонь по нападавшему! — смутно услышал я…
Раздался глухой выстрел… Рука пьяницы ослабла, сзади раздался звук падающего тела, на спине стало намного легче… Я падаю лицом в пол… Слышу топот сапог и пытаюсь встать. Протираю рукавом шинели лицо, на ткани остаются алые следы крови. Встаю на четвереньки, когда в глазах посветлело, увидел перед собой трех вооруженных солдат.
-Имя-фамилия, место работы, — сказал солдат, одетый в похожую шинель, как у меня, с противогазом на лице.
-Сергей Калинов… Партийное руководство, отдел агитации… — говорю я, приходя в себя.
Ликвидатор достал из большой сумки рацию, отошел на несколько шагов и начал с кем-то по ней говорить. Разговор был слишком тихим, но я смог услышать только несколько ключевых слов «отпустить», «побили». Возможно, мое начальство смилуется меня отпустить. Через минуту мужчина снова подошел ко мне и молча кивнул к тому переулку, с которого я пришел.
-Свободен, завтра на две смены работаешь дежурным, — сказал он, смотря на меня сквозь потные линзы противогаза.
Я решил не заводить с ним диалог и, нервно кивнув, пошел по темной улочке обратно к площади. Проводив меня взглядом, патрульные развернулись и ушли по своим делам. Достаю из сумочки небольшой кусочек рваной ткани и вытираю им лицо. Знатно меня поколотили… Весь платок испачкан кровью только от прикосновения к лицу. Быстро иду по площади к своей жилищной ячейке. Прохожие, только увидев меня, отворачиваются, некоторые смотрят с отвращением. Пытаюсь быстрее добежать до ячейки. Люди проплывают, словно серая масса, я не вижу их, они не видят меня… Передо мной идет отряд ликвидаторов, держа в руках носилки, наверное, с теми ребятами, которые умерли от передоза… В ноздри снова бьет запах гнили, ускоряю шаг.
По лицу, будто колют иголками, тысячами иголок, боль бьет прямо в голову… Дохожу до гермы ячейки, открываю ее и вхожу внутрь, смотрю на себя в зеркало у прихожей…
Все лицо измазано кровью, нос, будто вдавлен в лицо, лоб разбит, из него течет красная жидкость… Я не знаю, почему боль настолько слабая, но все же… Достаю из тумбы несколько кусков ткани, начинаю тереть ими лицо, дабы хоть как-то убрать кровь… Вскоре, раскрасив две тряпки алым, я вытер раны, снова смотрю в зеркало. Уже не так плохо… Кровь на лбу запеклась, рана похожа на небольшое озеро посреди полянки лба; нос уж совсем похож на уродство, которое чуть ли не сливается с самим лицом. Из-за этого дышать теперь намного сложнее, внутри что-то хлюпает, приходится вдыхать намного глубже, чтобы чувствовать себя нормально…
Смотрю на часы: уже второй час дня. Отдых есть отдых, решаю пойти прилечь… Плетусь без сил к спальне. Дойдя до кровати, валюсь на нее, даже не снимая шинели. Перед сном осматриваю узенькую комнатушку: тумба, кровать, шкаф с одеждой… Бедность всегда будет моей лучшей подругой… С этими мыслями смыкаю глаза…
Сон слишком тревожен… Передо мной всплывают мимолетные образы, все размыто, жутко… Кто-то пытается дотронуться до меня костлявыми руками, пока я бегу по тому самому темному коридору… Чувствую, будто кто-то бежит за мной… Слышу чей-то тяжелый хрип сзади… Из огромных бетонных стен вылезает множество рук, они пытаются остановить меня, но я продолжаю бежать. Ноги болят и горят от беспрерывного бега. Вдруг в глаза бьет огромная струя яркого белого света, все резко прекращается. На минуту слепну, не могу открыть глаза из-за внезапной боли, которая в них возникла. Протираю их… Вижу перед собой нечто непонятное… Окно?.. Небольшой деревянный проем в серой стене, из которого будто бьет огромный прожектор… Смотрю в окно, будто околдованный, не в силах хоть что-то предпринять. Снаружи ничего не видно, кроме источника света и голубого полотна, на котором он находится. Стою так около пяти минут, которые тянутся словно несколько бесконечностей… Ноги начинают сами брести к окну. Дойдя до него, встаю на раму и прыгаю… Кричу во все горло, но крик перебивает дикий шум ветра. Подо мной раздвигаются облака белого пара… Я не чувствую ничего, но что-то все же есть внутри, что заставляет каждую фибру души ликовать, радоваться, трубить победные марши… Свобода… Через несколько секунд начинает прорисовываться странное зеленое одеяло… Большое одеяло… Пролетев несколько тысяч облаков, я становлюсь совсем близко к нему. Прикасаюсь к нему.
Взметаюсь с кровати, дыхание перебивает… Некоторое время в висках стоит сильная вибрация… Устремляю взгляд вперед: ничего из сна не осталось… Смотрю на ту самую серую бетонную стену, к которой прибиты небольшим гвоздем часы… Все переливается, дрожит, но вскоре встает на свое место… Взявшись за голову, сажусь на кровать…
«Надоело… Надоело все это… Убегу отсюда…» — проносится у меня в голове и с каждым мгновением вторится… Мне надоело это все… Я не понимаю, что заставляет меня думать об этом, но, будто сама моя душа хочет скрыться из этой бетонной коробки… Все мысли забиты этой чепухой, большим прожектором, голубым и зеленым одеялами, клубья пара… Вдруг это все есть на самом деле? Пытаюсь отогнать эти дурные мысли, пытаюсь отвлечься. Смотрю на часы. 16.36. Вспоминаю о Лешке. Протираю лицо рукавом шинели, открываю тумбу. В небольшом ящичке лежат несколько красных талонов, какие-то книги, которые не поднимается рука выбросить, старый охотничий ножик. Беру два талона, прячу их в карман шинели. Я не богат, даже беден, но мучатся с этими мыслями на трезвую голову я не готов. Да и к тому же, не каждый же день упиваюсь… Раз в год бутылку улитковой могу себе позволить…
Поправив одежду, плетусь наружу. В раздатчике лежит пакет с обеденным пайком. Есть вроде и хочется, но пихать в себя это дерьмо нету ни малейшего желания. Открываю герму, выхожу за нее, закрываю. Гнилой запах трупа почти пропал, но все равно немного сочится в ноздри. Размерено иду к той площади, где я обещал Леше встретиться. Ближе того проулка, где были найдены тела наркоманов повешена огромная вывеска «Ведется ликвидация! Посторонним вход категорически запрещен». За вывеской толпятся мужчины в костюмах химической защиты и делают какие-то замеры. Молча прохожу мимо. Некоторые люди уже возвращаются с работы. Их лица уставшие, понурые, почти у всех запавшие щеки. Скорее всего, они работают на заводах. Их смена совсем немного короче, чем рабочий день партийного планктона, но намного труднее и изнурительнее. Заводские рабы тягают тяжкие грузы, работают с опасными видами слизи, перерабатывая их, много кто дохнет на работе. Почему я сказал, что они именно дохнут? Это нельзя назвать человеческой смертью. Трупы забирает специальная зондер-группа и сбрасывает в отдаленных секторах этажа. Эти секторы так и называются — «Мертвецкие». Тем временем я уже пришел к месту встречи. Огромные часы, подвешенные к потолку цепями, показывают без десяти пять. Встаю возле рабочего места, облокотившись о кафедру, за которой читаю свои агитационные возгласы. Шарю по карманах в поисках сигарет или чего-то такого. В верхнем кармане шинели ощупываю небольшую бумажку и горсть чего-то сухого и мелкого. Набрав это в ладонь, достаю содержимое кармана. Это табачный мох. По рассказам моего деда, в первые года существования Хрущевки, здесь был настоящий табак, который доставался с огромным трудом, и выращивание его было незаконным, так как табак приравнивался к наркотическому веществу. Вскоре табак совсем изжил себя, не оставив и малейшего следа, кроме восторженных оханий дедушек, которые вспоминали его чудный вкус. В то время ученые вывели новый вид растений — гибрид мха, который сросся с обеззараженной вытяжкой красной слизи — табачный мох. Партия одобрила его выращивание, и с того момента это растение стало официальным куревом Хруща.
Заворачиваю мох в бумажку, зализываю краешек, немного переминаю самокрутку и сую ее себе в зубы. Достаю из штанов спички. С трудом зажигаю одну спичку и поджигаю сигаретку. Она сразу начинает тлеть, выпуская плотные клубы дыма. На вкус очень даже классно. С удовольствием затягиваюсь, пускаю дымовые фигурки, немного успокоившись и позабыв о минувшем сне и едких мыслях, которые всего несколько мгновений назад били молотком по голове. Говорят, время спасает… Не правда, курево спасает, еще и как.
За сигаретой проходит приблизительно 5 минут. Я докуриваю и бросаю ошметок бумаги себе под ноги и топчу его. Мою идиллию прерывает знакомый голос…
-Серега!!! — радостно кричал Леша, бежа с того самого темного проулка ко мне.
