Рубикон

Эта их размолвка была как удар под дых — Кораблёв ведь и не ожидал подобного. Не думал даже. Не надеялся? Чёрт знает что… Не сомневался, что Маша счастлива: наконец-то не нужно выбирать между любимой работой и личной жизнью, потому что они теперь идут в комплекте. Вдобавок авантюризм Платонова практически сошёл на нет, рисковать понапрасну он прекратил — оттого Кораблёв и расслабился, успокоился, практически предал забвению нелепую историю любви, погрузился в свою собственную семейную жизнь — а зря! Кризис отношений разразился внезапно. Для них с Олегом, разумеется. В том, что Маша тщательно спланировала стратегию поведения, он уже через пару дней наблюдений не сомневался: такие фортификации за ночь не возводят. Выходит, только и ждала предлога — а потом ещё и легко подтолкнула к определённому, нужному решению проблемы. Платонов, конечно, тоже быстро понял, как именно дело обстояло и по каким причинам произошёл разворот на сто восемьдесят градусов. Точно ситуацию срисовал, да что толку? Ума-то ему хватает, с остальным тоже беда. И ведь не посоветуешь ничего, сам давно в потёмках заблудился. Не нужно это никому, а ему, Кораблёву — тем более. Оказать дружескую помощь? Полноте, зачем? Олег и сам разберётся. Действовать будет по обстоятельствам, хоть с обстоятельствами у него всегда вопиющее безобразие, но чья же тут вина? Вмешиваться — себе дороже. Швецова это Швецова, как она решила, так и будет… впрочем, упорства и настойчивости Платонову не занимать, поэтому расклад сил любопытный. Года два назад он бы сделал ставку на железный характер Марьи Сергеевны, однако ж сейчас так рисковать не стоит. Не всё у неё идёт по плану: и спохватилась поздновато, и хладнокровие своё, так сказать, переоценила. Nulla regula sine exceptione sed exceptio non impedit regulum. Значит, пора менять диспозицию… Шум воды в ванной стих, и Кораблёв закрыл глаза, выравнивая дыхание — будить его Рита точно не станет, а настроения у него сегодня нет. Не расстраивать же супругу отказом. Вскоре он услышал тихие шаги и шелест шёлкового халата, затем ко лбу прикоснулась прохладная ладонь. Убедившись в мужнином относительном здравии, Рита вздохнула, забралась под одеяло, выключила ночник и спустя пару минут мирно засопела. Кораблёву же не спалось: вернулись и полузабытая тоска, и отчаянная надежда, привычно угнездились где-то в глубине души и принялись отравлять его мало-мальски приличное существование. Так он промаялся до половины третьего, пока в висках не застучало, не заныл затылок, и только тогда, выругавшись про себя, сполз с кровати и отправился на кухню за таблетками. Вышел на балкон со стаканом воды и, глядя в золотисто-розово-серое рассветное небо, клял себя последними словами за излишнюю чувствительность и склонность принимать близко к сердцу непостижимые Машины капризы.