Рубикон

Покинув здание следственного комитета, Кораблёв поднял воротник, зябко повёл плечами — порыв осеннего ветра пронизал насквозь, несмотря на тёплое пальто и шарф — и направился к Олегу, сидевшему за рулём своей новенькой бэхи. Постучал в окно. — Чего не дома? Вечером же на дежурство? — С Курочкиным поменялся, — невозмутимо отозвался тот. — Всё от Люси бегаешь? Проходу не даёт? — хмыкнул Кораблёв. — Детский сад. — От себя бегаю, — Платонов посмотрел на него в упор. — Людмила… нормальная она. В больницу приходила. Почти каждый день. — А Марья Сергеевна, что, не приходила? Олег отвернулся, вздохнул. — Один раз, вместе с тобой. Ладно, я на адрес, потом сразу тебе отзвонюсь. С Машей тоже сам говори, она не всегда мне отвечает. Взревел мотор, и машина рванула с места, рассекая завесу мелкого колючего дождя. Кораблёв поспешил к своему авто. Один раз, неужто? А, ну да. Для Швецовой же, по её словам, ничего не изменилось. Подстрелили опера и подстрелили — производственная травма. Это он, Кораблёв, не на шутку испугался. Как узнал о ранении, сразу примчался в больницу, там же, у палаты, столкнулся с Машей. Она была недовольна, раздосадована — то ли тем, что Платонов опять лез на рожон почём зря, то ли своей реакцией на произошедшее, но встревоженной не выглядела. Кораблёва так и подмывало спросить, переживает ли она за Олега так же, как он, только не решился. Ежедневные посещения, да? Люся зря времени не теряла… Всё познаётся в сравнении. Но для выхода из ситуации такой сценарий излишне мелодраматичен. Впрочем, не пора ли забить на всё и самоустраниться? Может, Платонов уже перегорел, ведь всякое терпение когда-либо кончается, вполне логично предположить, что он решил отступить с наименьшими потерями. Хотя вернувшись с больничного несколько дней назад, Олег сдаваться не собирался — Кораблёв готов был в этом поклясться. Кипел неуёмной энергией, огонь в глазах сверкал, а сегодня что? Меланхолия. Портрет двухлетней давности. А ведь только оживать начал… Ну не Фёдор же на него повлиял? Болтает всякое… Вряд ли. Он, конечно, товарищ бесцеремонный, но и у Платонова не такая уж и восприимчивая натура. Отношения Швецовой с бывшим мужем — тема не из приятных, но не настолько, чтобы впадать в уныние. Тем более её внимание к Луганскому до того показное, что раздражает всех, от Златы до медперсонала. Чего можно добиться этим дешёвым спектаклем? Чего угодно, на самом деле. От него — нужной реакции. Один спектакль, второй, третий. Чтобы не сомневался… И вскоре, вот. Места себе не находил, не мог перестать думать о том, что никто не застрахован от ошибок, что в этой жизни происходит целая череда нелепых случайностей, что никогда не простит себе, если с Машей… Подъехал к её дому, битый час разглядывал освещённые окна. Позвонил Рите. Сказал, что задерживается и не знает, когда вернётся домой. Утром? Целую вечность поднимался по ступенькам; медленно подошёл к двери, долго думал, прежде чем нажал кнопку звонка. — Лёнь, что-то случилось? Заметно побледнев, Маша отшатнулась, задохнулась от переполнявших её эмоций, и Кораблёв практически услышал её мысли: «Что-то случилось с Олегом?» — У нас всё в порядке, Марья Сергеевна, — выдавил из себя он. — Я просто так зашёл, убедиться, что и у вас тоже… — Здрасьте, дядь Лёнь! — выглянула из комнаты Злата в пижаме. — Спать иди! — Маша обернулась к дочери, а когда вновь посмотрела на Кораблёва, тревога и смятение в глазах уже угасли. Лукавство зажглось. Так, что у него дыхание в зобу спёрло, по телу побежала дрожь, а мозг отметил совершенно ненужные, но такие яркие детали… Только что из душа: лёгкий запах шампуня от влажных волос, тёплая нежная кожа, приоткрытые губы. Узкие бретели трикотажной майки… Маша понимающе усмехнулась, и это его мигом отрезвило. — Убедился? У нас всё в порядке. Не нужно оставаться здесь на ночь, твоя жена не оценит. Отчаянное сумасбродство, Кораблёв. Внезапное и безудержное. — Так ведь она сама меня к вам отправила. Неубедительное и бессмысленное враньё. — Я рада, что Рита обо мне беспокоится, — вздохнула Маша. — Но не злоупотребляй её терпением, а то она тебя когда-нибудь убьёт. Наваждение окончательно рассеялось. — Жестокая вы женщина, Марья Сергеевна, — заметил он, укоризненно покачал головой и пошёл вон из квартиры. — Спокойной ночи, Кораблёв, — весело отозвалась Маша. И закрыла дверь.