Ничто не забывается на Белтайн

      Гермиона в который раз оказалась самой ответственной студенткой и первой вернулась в общежитие. Заметив на спальных часах, что время уже давно пересекло рубеж полуночи, она изнуренно упала на кровать, поразившись силе собственной усталости. Не прошло и десяти минут, как сон, цепко ухватившись за изможденное тело и переполненный впечатлениями ум, взял своё. Предрассветные грёзы, однако, не принесли ничего, кроме беспокойства. Гермионе снился Рон. Расстроенный предательством, разбитый неоправдавшимся доверием, он укорял её в неверности и жестокосердии, вспоминал все, даже самые мелкие ссоры и вменял в вину худшее, на что мог указать, — её холодность, неискренность и двуличие. Она пыталась оправдаться, объяснить, как всё было на самом деле, убедить и юношу и себя в том, что в её душе нет места никому, кроме Рона, но с языка слетали лишь бессмысленные извинения, лишенные чувства. Когда конфликт грозился достичь апогея, сон был внезапно прерван: — Гермиона, Гермиона, проснись! — кто-то нетерпеливо тряс её за плечо. — Ну что же ты, просыпайся!       С трудом разлепив глаза, гриффиндорка голосом, полным обоснованного недовольства, спросила: — Да что? — Кажется, я переспала с Блейзом Забини… — чуть слышно пробормотала Джинни. Гермиона, вогнанная в состояние шока обескураживающим признанием подруги, села на кровати и поморщилась от боли, скрутившей живот, — видимо, выпитый алкоголь давал о себе знать. — Что ты сказала?.. — То, что ты слышала! Смотри сюда, — она расстегнула воротник школьной рубашки и наклонила голову назад, демонстрируя Гермионе оголенную кожу с десятком красноватых пятен. — Это что, засосы?       Джинни сдержанно кивнула и разочарованно взвыла, скрыв лицо в ладонях. В спальне, кроме них, никого не было. Солнечные лучи жирными полосами ложились на шерстяной ковёр, отражались от кристаллов, навешанных на ловцы снов, и разбегались по каменным стенам, едва задевая факультетские стяги. Гермиона подумала, что, возможно, её положение было не худшим. — Так, расскажи мне всё от альфы до омеги! — решительно произнесла она, вскочив с кровати. Об этом решении Грейнджер пожалела сразу — тошнота поднялась к горлу, заставив её согнуться по полам. Несколько раз глубоко вдохнув, она всё-таки сумела немного успокоиться для того, чтобы снять пропахшую костром и испачканную в цветах и земле мантию. Джинни последовала её примеру, и вселенский масштаб катастрофы стал очевидным. Кое-где уже успевшие посинеть синяки расползлись по всему телу — от шеи до внутренней стороны бёдер. На талии красовались едва заметные следы пальцев, судя по всему, ночь у Уизли действительно выдалась жаркой. — Я… я… Я сама не поняла, как это произошло. После хоровода я подошла к столу с эльфийским вином, выпила буквально пару бокалов, а потом ко мне присоединился какой-то парень, стал делать комплименты, говорить, что в жизни никогда не видел так мастерски двигающихся девушек. Мы стали обсуждать школу, учителей, планы на будущее, а потом кто-то рядом устроил драку, и нам пришлось уйти с поляны в лес. Конечно, мы захватили с собой бутылку огневиски и плед, чтобы было на чем сидеть. Я клянусь, ничто не предвещало беды! Мы просто смеялись, я никогда не чувствовала себя более живой, более, ну, знаешь… принимаемой что ли? Казалось, что между нами нет никаких границ, ничто нас не разделяло. И… и всё случилось.       Джинни виновато потупила взгляд, надевая банный халат. — А как ты узнала, что это Блейз? — Он сам снял маску. — Мерлинова борода, правда? — Гермиона почувствовала, как от удивления двинулись её уши. — Но ты-то хотя бы осталась инкогнито? — Да, — твёрдо сказала Джинни и приблизилась к подруге. — Слушай, я не могу в таком виде появляться на занятиях. Я прошу, нет, я умоляю тебя, достань мне чёртову мазь или эликсир какой-нибудь.       Грейнджер снова осмотрела шею гриффиндорки, удостоверившись, что ни рубашка, ни мантия, ни даже галстук не могли помочь ситуации. Она тяжело вздохнула: — Боюсь, у меня нет необходимых ингредиентов… — Господи! Ну так попроси у кого-нибудь или, или… Я не знаю, да хоть к слизеринцам обратись. Точно! — её глаза засияли откровением. — Обратись к Малфою. Он весь год за тобой бегает, вымаливая прощение. Драко точно не откажет в помощи, особенно если ты сама за ней обратишься. — Ну уж нет, — раздраженно отрезала Гермиона. — Хочешь, чтобы я опозорилась перед всей школой? Как ты себе вообще это представляешь? Где я его выцеплю одного? И что он обо мне подумает? — Да ты смеешься что ли? На мне места живого нет! Какая разница, что о тебе подумает этот змееныш? — казалось, Джинни была готова разнести факультетскую спальню, взмахнув рукой. Её огненно-рыжие волосы, в которые все еще были впутаны цветы Белтайна, наэлектризовались от магического напряжения. Грейнджер сердито нахмурилась. — Я что-нибудь придумаю.       Она была даже благодарна этой сцене, ведь ей не пришлось делиться своим позором, который, безусловно, мерк на фоне интрижки Джинни. Однако разбираться в морально-этических аспектах ситуации не было времени и, если говорить честно, сил. Гермиона, кое-как приведя себя в порядок, собрала пергамент, чернильницу и перья в сумку и поспешила на элективные занятия. Впервые она завидовала Джинни, отказавшейся от дополнительных классов, — целая суббота была в её распоряжении для того, чтобы хотя бы немного прийти в себя после сумбура праздничной ночи. Девушка не представляла, каким образом она сумеет выдержать две пары Древних рун, но делать было нечего, и она, волей борясь с периодически проявлявшимся чувством тошноты, отправилась на урок.

***

      В классе было тихо — никого, кроме профессора. Батшеда Бабблинг, высокая худощавая женщина, сидела за преподавательским столом и, натянув очки к самому началу переносицы, просматривала страницу за страницей ученического эссе, периодически что-то недовольно фыркая себе под нос. Завидев Гермиону, она радостно поприветствовала её: — О, мисс Грейнджер! Это счастье — видеть вас на моём предмете. Признаться, я никого не ожидала сегодня увидеть, если вы понимаете, о чем я, — она заговорщически улыбнулась, а Гермиона смутилась, ощутив жуткую неловкость. Женщина продолжала. — Безусловно, я могу провести занятие для вас одной, но думаю, это ужасная несправедливость — заставлять остальных самим проходить материал. — Да-да, понимаю, — выдавила из себя девушка. — Мы подождем минут десять, вдруг кто-то обнаружит в себе такую же необоримую страсть к древним языковым системам, — посмеялась профессор.       Гермиона потратила это время на самобичевание. Вчерашний поцелуй всё никак не шел у неё из головы — такой нежный, такой мягкий, такой… правильный и неправильный одновременно. Его без сомнений можно было отнести к одним из лучших моментов недавнего времени, но делать это следовало осторожно — где грань между пьяной шалостью, юношеской глупостью, платоническим интересом и действительной привязанностью, серьезностью намерений?.. Странные видения Нотта не добавляли спокойствия. Она хотела думать, что это он был на месте чудесного незнакомца, а потому воображала его кудри, улыбку и даже голос. Нет, последнее она точно не могла выдумать — разве человек на такое способен, разве может он настолько отчаяться и забыться? Азартный интерес к тому, кто же скрывался за непробиваемой стеной чар, щекотал сердце. Внутренний голос кричал, что ответ на этот нелепый вопрос мог расставить все точки над ‘i’, рассказать, что именно творилось в метавшейся из стороны в сторону девичьей душе, и даже указать путь к правде и миру. То, что произошло с Джинни, задавало тон размышлению. Если даже она, такая непробиваемо верная, преданная собственным идеалам, не сумела справиться с дьявольским обаянием Забини, то что можно было ожидать от Гермионы, чья любовь к Рону уже давно была предметом испытания совести.       Наконец, створка тяжелой двери заскрипела в петлях, и кто-то зашел в класс. Мадам Бабблинг расплылась в широкой улыбке: — Мистер Нотт, какой замечательный сюрприз! Вы спасли наши занятия! — Доброе утро, профессор, — он сел за парту справа от девушки и кивнул ей. — Грейнджер.       Гермиона почувствовала неприятное ощущение дежавю, погрузившее её в прошедшую ночь. Однако думать об этом было некогда — начался урок. Руны никому не давались легко; требовалось поистине титаническое терпение для того, чтобы сначала выучить их, потом научиться различать между собой, а затем уже разобраться во всех хитросплетениях знаковых сочетаний, где любой нюанс, любая, даже самая незаметная черточка могли перевернуть смысл фразы или символа с ног на голову. Нотт никогда не учил теорию, а практику брал наскоком. Неизвестно, что помогало ему больше — врожденная языковая чувствительность, природная грамотность или двуязычие, последовательно воспитанное отцом-англичанином и матерью-итальянкой. Гермионе стыдно было признаться, но она завидовала даровитому слизеринцу. Сутками заседавшая в библиотеке, часами корпевшая над многотомниками по рунической грамматике, переписавшая все футтарки по сотне раз, она всё равно страдала над таинственными закорючками, красоте которых не могла перестать удивляться.       Они с Теодором много раз делали совместные проекты — писали эссе, переводили тексты, находили нужные справочники и реставрировали их. Юноша был последовательным учеником. Он никогда не опаздывал, вносил свою лепту старательно и, что было главнее всего остального, не переходил границ. Иногда Грейнджер ловила себя на мысли, что он очень хорош — и внешне и, казалось, внутренне. Тео умело подстраивался под её ритм работы, уходил, когда понимал, что ей нужно было побыть одной, а потом возвращался точно в срок, будто чувствуя, что она заскучала. Опытный ловелас, он даже не пытался завладеть её сердцем, и это ранило девичье самолюбие. Однако шло время, группы по Древним рунам становились всё меньше и меньше, пока их не объединили в одну. Какая-то пуффендуйка положила на юношу глаз и всеми силами старалась заполучить его себе в пару — как учебную, так и жизненную. Несмотря на все любовные ухищрения, природную красоту и недурной нрав, все её попытки обращались в прах, когда Теодор учтиво, но твёрдо выражал отказ. Гермиона думала, что это могло быть связано с её успеваемостью, — всё же в таблице она была на десяток голов выше, — но слизеринец никогда не был заинтересован в высочайших оценках. Он прилежно выполнял свою работу, радовался, когда получал «Превосходно», но «Удовлетворительно» не пугали его, и он спокойно мог отказаться от дополнительного домашнего задания на повышение.       Когда в начале марта Тео внезапно перестал появляться на занятиях, Гермиона почувствовала, как что-то внутри завыло, сердце сковала тоска. Уроки перестали быть увлекательными без удачных шуток и очаровательной улыбки преуспевающего слизеринца у доски, исписанной рунами, а делать проекты в одиночку оказалось куда сложнее, чем она могла ожидать. Через неделю на аурорские сборы уехала треть курса, в том числе Гарри с Роном, и Грейнджер совсем потерялась. Она не знала, чего в этом чувстве было больше — переживания отсутствия Теодора или грусти из-за отъезда друзей. От Луны она узнала, что первого вызвали на ковёр в Министерство, чтобы он дал показания по делу своего отца, но допрос затянулся — оказалось, родственники по линии матери ввязались в войну за наследство Нотта-Старшего, и юноше пришлось в срочном порядке отправиться в Италию, чтобы обратиться к местным властям с иском против алчных тёток и дядьёв. Судя по всему, Тео преуспел в этих делах, и вскоре снова его кудрявая голова показалась на уроках. Впервые завидев его в аудитории, Гермиона не смогла сдержать облегченный вздох — наконец-то он вернулся, вроде бы здоровый и такой же радостный, как всегда. Она ужаснулась тому, как сильно по нему скучала и с какой чудовищной легкостью его смех вытеснил печаль о Роне из её сердца. Вдруг мадам Бабблинг задала ей вопрос по транскрипции, и воспоминания мигом рассеялись перед внутренним взглядом Грейнджер.       После первой пары профессор отпустила их, посчитав, что это не дело — занимать единственных пунктуальных и деловитых учеников в прекрасное субботнее утро. На выходе из аудитории Гермиону поразила гениальная мысль — можно обратиться за помощью к Нотту, а не Малфою. Окрыленная чудесной идеей, она окликнула готовившегося завернуть за угол юношу, который, будто по мановению волшебной палочки, остановился как вкопанный, а затем повернулся на пятках черных ботинок. — Неужели Золотая девочка решила оказать мне честь и заговорила первая? — Давай сразу перейдём к делу, — она скривилась от неловкости. — Я знаю, что у вас в запасах есть разные ингредиенты. Так вот, мне нужен заговоренный порошок бадяги и сок мылистого алоэ.       Теодор очаровательно улыбнулся, склонив голову набок, и гриффиндорку будто ударила молния — точно так же делал её полуночный кавалер. — М-м-м, — задумчиво протянул волшебник. — Собираешься готовить мазь от ушибов? Кто-то здорово провел Белтайн? — Ладно, не хочешь — не давай.       Гермиона покраснела не то от злости, не то от смущения. Она так и знала, что Нотт попытается пошутить и выйдет, как всегда, отлично. Не желая плясать под его дудку, как остальные, она сердито цокнула и направилась к лестницам, чтобы спуститься в главный зал и попытать удачу в поисках на всё согласного виноватого Малфоя. Но Теодор не собирался её отпускать. Осознав собственную ошибку, он поспешил за Гермионой, сердечно извиняясь. — Я достану тебе всё, что ты попросишь. Более того, я сам могу приготовить мазь и даже добавить туда охлаждающие компоненты. Тебе не придется ничего делать! — И что ты захочешь взамен? — она сглотнула, ощутив возвращение тошноты. — Ничего, — спокойно ответил Теодор, пропуская Гермиону вперед по коридору. Она удивленно вскинула брови. — Как это, «ничего»? — Думаешь, если я слизеринец, то сразу не способен на спонтанные акты доброты? — он снова улыбнулся, приподняв уголки пухлых губ. Нет, Грейнджер не могла ошибаться. Тот, кто провёл с ней Белтайн, говорил, улыбался и двигался так же, как Теодор Нотт. Внутри что-то вспыхнуло, и грудную клетку охватило пламя. Пробили обед. — Я была бы невероятно признательна, если бы ты поторопился, — сказала Гермиона и поспешила в спальню факультетского общежития, окрыленная неожиданным успехом.

***

— Спасибо! — Джинни повисла на подруге, обвив шею. — Я не знаю, что бы делала без тебя.       Гермиона махнула рукой: — Это оказалось проще, чем я думала, — обрадованно сказала она, возвращаясь к конспекту по Древним рунам. Взгляд фокусировался с великим трудом, хотя тошнота больше не возвращалась. — Скажи мне, только честно, ты осуждаешь меня?.. — Я не имею на это право, — бесстрастно бросила Грейнджер, стиснув зубы. Джинни обреченно вздохнула и уставилась в окно. — Думаю, имеешь. У тебя бы и мысли не возникло, не говоря уже о действии. Ты сохранила рассудок, повеселилась в меру и ушла, никому не причинив боли и не наделав глупостей, — грусть заставляла её голос дрожать, а отвращение к самой себе подгоняло слёзы к уголкам выразительных глаз. — Ты ошибаешься, — Гермиона покачала головой и отложила записи. — Я вчера целовалась и даже не знаю, кто это был.       Уизли обратила удивленный взгляд на подругу и уже была готова открыть рот, чтобы что-то сказать, но не решилась. Воцарилась неловкая тишина, прерываемая только печальными охами. Каждая думала о своём. Джинни не могла смириться с тем, что натворила, а Гермиона пыталась раскрыть секрет своего спутника — неизвестная переменная бросала вызов её аналитическим способностям, дразня своим нелогичным, чувственным характером. Самая тёмная часть её сердца мечтала о том, чтобы притягательным джентльменом оказался Теодор Нотт, а самая честная, та, которую она считала настоящей, активно протестовала против любых расследований: — Знаешь, Джинни, ведь всё забывается на Белтайн. Думаю, нам стоит схоронить то, что произошло. Всё уже в прошлом. — Разве так можно? Как я буду смотреть в глаза Гарри? Как я могу продолжать носить обручальное… — она вдруг замолчала, посмотрев на ладонь. — Кстати, о кольце… — Что? — Гермиона встала и подошла к подруге. — Мерлинова борода, ты его потеряла?! — Долбаный ад! — закричала Уизли, схватившись за голову. — Оно же наверняка осталось там! На поляне! Господи, я должна вернуться за ним! — Стой, подожди, может, ты оставила его перед походом? Или оно соскользнуло, пока мы водили хоровод?       Джинни на мгновение задумалась, просматривая сохранившиеся воспоминания. Спустя некоторое время она побледнела еще сильнее. — Я точно помню, что кольцо было у меня на пальце, когда мы начали целоваться. — Господи… — Гермиона закрыла рот обеими руками, чтобы не выругаться. А Джинни заплакала, готовясь сорваться на рыдания. — Я отвратительная, просто ужасна! Какая гадость! — она била себя в грудь, ходила взад-вперед, выкрикивая оскорбления. Грейнджер была даже рада, что пропустила обед, оставшись с ней. Пустая спальня была как нельзя кстати. — Так, есть два варианта, — начала она как можно более спокойным голосом. — Первый, кольцо до сих пор лежит в лесу. Второй, оно у Забини. А если так, то он знает, с кем провёл ночь.       Вдруг Джинни, всхлипнув, решительно покачала головой и вперила в Гермиону суровый взгляд изумрудных глаз. В последний раз она видела такой перед началом битвы за Хогвартс. Эта непрошенная аналогия дрожью прошлась по телу. — Мы всё решим. Найдём кольцо и всё уладим. Правда?.. — Правда, — твёрдо подтвердила Гермиона, почувствовав небывалый прилив сил. Она должна была спасти ситуацию.

***

      Воинственный настрой Гермионы быстро сменился отчаянием, когда она прошла десятый круг у статуи Десмонда Долговязого на восьмом этаже, где они с Ноттом условились встретиться после ужина, чтобы он мог передать ей готовую мазь. Сумбур в мысли внёс неожиданный разговор с Малфоем, случившийся на выходе из Большого зала. Кто-то наступил ей на мантию, и Грейнджер наверняка упала бы, споткнувшись, если бы не Драко, удачно подхвативший её за локоть и потянувший к себе. Они обменялись дежурными формулами вежливости, но слизеринец никак не отставал, принявшись расспрашивать её об утренних занятиях. Когда терпение Гермионы было готово достичь предела, она вдруг обнаружила, что они остались совсем одни — остальные студенты, будто воспользовавшись трансгрессией, исчезли. — Я понимаю, что разговор со мной не является пределом твоих мечтаний, но я хочу, чтобы ты выслушала меня. — Пф, — она фыркнула, скрестив руки на груди, но из интереса решила не уходить и позволить бывшему врагу излить душу. — То, что произошло вчера… — он сглотнул, нахмурившись. Гермиона застыла, ее уверенность в том, что она провела Белтайн с Ноттом, пошатнулась. — Это не было ошибкой или чем-то, чего стоит стыдиться, правда. Кажется, это было лучшим вариантом из всех возможных. Разве это было плохо?.. — Я… Кажется, я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.       Драко невинно улыбнулся, обнажив клыки. Такие же узкие, как у её праздничного спутника. Грейнджер испуганно покачала головой, постаравшись отогнать от себя мысль о том, что Малфой мог сопровождать её вчера. Становилось тяжелее дышать. Вдруг слизеринец спрятал руку во внутренний карман мантии, палочка на мгновение выглянула из-за борта. Наконец, Драко что-то нащупал и протянул это Гермионе. На изящной ладони блестело золотое обручальное кольцо. — Господи… — сдавленно выдохнула девушка, вглядываясь в украшение. — Блейз подумал, что если бы он вернул кольцо, это бы навредило её репутации, — Малфой усмехнулся, — а потому попросил, чтобы я на один день стал его гонцом. — Спасибо, — она действительно чувствовала себя признательной как ему, согласившемуся исполнить дружескую просьбу, так и Забини, положившему честь Джинни выше собственного интереса. Почему-то Гермиона была уверена в том, что эта неприятная история навсегда останется между ними четверыми и никогда не коснется ушей ненужных людей. — Если это может хоть что-то изменить… — Драко почесал затылок, расстроив прическу. — Пусть не беспокоится. Это не был секс без чувств или обязательств, хотя у Блейза и было преимущество. Впрочем, на Белтайн всё забывается, а потому ей не в чем себя винить. — О каком преимуществе ты говоришь? — О любви, конечно, — ответил Малфой, удивленно уставившись на собеседницу. — Ты наверняка слышала о таком.       Грейнджер прыснула нервным смехом: — Конечно, я слышала о любви, но не могу взять в толк, как она могла помочь в этой ситуации. — Чары неузнавания бессильны перед теми, кто искренне любит. Механизм работы примерно такой же, как у «Ревелио». Сильное чувство срывает все покровы.       Он говорил так, будто что-то вспоминал, и уголки его глаз грустно опустились. Драко всеми силами старался не выдать собственного волнения, пока Гермиона, тщательно прокручивала в голове события фестиваля. Всё, что мерещилось ей, обретало смысл при принятии во внимание слов слизеринца. И это непрошеное откровение пугало. — Ещё раз спасибо! Я спешу, — пробормотала она, учтиво кивнула Малфою головой и, поправив сползшую на предплечье мантию, направилась к лестницам. Грейнджер чувствовала, как её спину сверлило беспощадное серебро его глаз, тяжелейшую тоску в которых она так и не сумела разглядеть.

***

— Привет!       Гермиона вздрогнула, вероломно вырванная из размышлений знакомым голосом. Теодор показался в коридоре с маленькой коробочкой в руках и, завидев девушку, ускорил шаг. Поравнявшись с ней, он без промедления передал мазь, подробно расписав инструкцию по применению. Синяки должны были исчезнуть к утру, не оставив после себя и намёка на собственное существование. — Спасибо, — Грейнджер рассматривала светящуюся синим тягучую субстанцию, от которой приятно пахло сиренью. Частички алоэ искрились золотом. — Знаешь, я соврал, когда сказал, что ничего не попрошу, — честно промурлыкал Нотт. — Так и знала, — она закатила глаза, заставив собеседника улыбнуться. — И чего ты хочешь? — Нет ничего ценнее историй, правда? Расскажи, как ты провела Белтайн.       Гермиона вскинула на него грозный взгляд, осудивший юношескую бесцеремонность: — Надеюсь, ты не ждешь от меня порнографических подробностей или чего-то в этом духе. Всё прошло хорошо… Кажется даже, замечательно?.. — М-м-м, — удовлетворенно протянул Теодор, кивая. Его карие глаза вспыхнули увлечением так же быстро, как успокоились. — А ты? — преступная близость к обворожительному слизеринцу заставила Гермиону перейти в атаку. Она думала, что осуществить блицкриг не так и сложно, если знать, какие территории врага укреплены хуже всего. — Ночь была удивительной. Я жалею только о том, что рано ушел. Кажется, я мог бы простоять на поляне целую вечность, до тех пор, пока мой прах не сдуло бы ветром вместе с золой кострища, — так мне понравилась моя компания.       Тео смотрел на неё, не отрывая взгляда. Говорил так, будто хотел, чтобы каждый звук проник под её кожу, вцепился мёртвой хваткой в кровяные тельца и донесся до сердца, встав поперек аорты. Он облизнул губы, и Гермионе пришлось сделать над собой усилие, чтобы не позволить восхищенному вздоху вырваться из груди. — И кому же посчастливилось сопровождать тебя? — еле справившись с волнением, сказала Грейнджер. Нотт склонил голову набок, будто надеясь на то, что она сама ответит на свой вопрос. Упругая кудряшка упала ему на лоб. — О, умнейшей волшебнице из всех, которых мне только доводилось встречать.       Гермиона почувствовала, как грудная клетка разорвалась на миллиарды мельчайших частей, а затем соединилась вновь, заставив сердце не трепетать вожделенно, но светиться. Странно холодное тепло объяло тело, мягко коснулось макушки, погладило руки и выступило напряженным покалыванием на кончиках пальцев ног. Нырнувшая в омут с головой, она даже не заметила, как Теодор погладил её шершавой от бесконечной работы с зельями ладонью. Она будто умерла и воскресла лишь после того, как его губы коснулись её лица. Весь Белтайн пронесся перед её взглядом: хоровод, молчаливый незнакомец, огневиски, пьяный разговор и, наконец, святая тишина берега Черного Озера, где ей выпал шанс изменить всю жизнь. — Господи… — тяжело выдохнула она. — Прости, я жульничал, — шепот Тео завертелся узором у самого уха, погладил нежные кудри. — Не смог сдержаться, увидев тебя у костра. Ведь если это действительно воля чего-то большего, чем мы, как ей можно противиться?.. Как устоять перед заклинанием, которое невозможно отразить?.. — Теодор, — Гермиона была готова потерять сознание. — Поцелуй меня.