Одни

Мы остаёмся одни на рождество — твоя белая лохматая макушка и такое же белое, холодное за окном. Мои синяки, боль, моё молчание, которые мне тяжело нести одному. А говорить ещё тяжелее, и хочется спрятаться, от себя, от тела с лиловыми, жёлтыми, пересекающими от конечности к конечности разводами. Ты встаёшь раньше меня, и сразу же уходишь, почёсывая в затылке. Все странным образом разбегаются — к тётям, к дядям, к друзьям вне команды. То ли не хотят нам мешать, то ли чего-то опасаются — я не обдумываю, а закрываю глаза ещё на пару часов. Люблю спать зимой, когда холод не забирается под одеяло через тонкие стены мотелей. Люблю чистые, мятые наволочки и состояние на грани сна — тело спит, уши спят, а любая мысль перетекает в картинку под веками. Смазанную, неосязаемую, неглубокую. Я вижу центральную площадь замёрзшего города, ёлку и синие шары, полуживые гирлянды на ней. Я вижу лицо матери и мысленно моргаю. Я плыву по сугробам, словно дух, и качусь по голубому, шершавому, льду, качусь быстро и не размахивая руками — наверно, вместо них у меня крылья. Я ещё летаю где-то, видя силуэты оленей на тёмном небе в дырочках звёзд. Или приклеенными к погашенной витрине, напечатанными на дешёвой клейкой бумаге с разводами. Я люблю просыпаться под запах еды — сочной, вкусной, а затем — сладкой. Декабрь — месяц треснувших на морозе щёк и всеобъемлющей сладости. Коробки с конфетами громоздятся на подоконнике, под столом, в шкафах, некоторые запечатанные, другие открытые. Мы оба не любим сладкое — не научены его любить, и учимся сейчас, когда пустой дом обхватывает нас согретыми стенами и временем. Утром всё светлое, немного холодное, и я встаю с кровати с пледом на плечах. За окном заборы и дороги светятся, светятся и комбинезоны детей, валяющихся в снегу и падающих с лестниц. Ты что-то варишь на кухне, шкварчит масло на сковородке и старый, в царапинах, радиоприёмник. Умываю лицо и промываю ссадины — такие же, как на приёмнике, только красные. Я не люблю смотреть в зеркало, не люблю голубизну и свежесть ванных комнат. Зеркало работает на полную — мои голубые глаза похожи на невысохшую масляную краску, мои синяки — на потёртости в холсте. Я отворачиваюсь, забиваю голову мыслями, наблюдениями — как ты смог настроить приёмник, антенна, будто железный рог, бьётся об стекло, и Боуи слышен нечётко, — только чтобы ни растрескаться, ни разбиться от работы зеркала. На кухне тепло, и после традиционного «доброе утро» ты расставляешь тарелки, наливаешь сок — картонные пакеты с рыжей кислятиной громоздятся под столом, и порой мне кажется, что они бесконечные. За эти каникулы мы научимся любить сладость и играть в снежки, строить кособоких снеговиков. Ты не разговариваешь, когда ешь — сосредоточенно о чём-то думаешь, и зимний свет просвечивает твои ресницы. Ты никогда не готовишь, когда в доме кроме меня кто-то есть, но делаешь это прекрасно. Я наматываю макароны на вилку, и слизываю вместе с ними остро-сладкий соус, маленькая девочка за окном кричит «хочу!», и поскальзывается. Солнце бродит там же, сверху глядит на белый мир, и ничего не закрывает его единственный глаз. Ты составляешь посуду в раковину, тарелки позвякивают, а ты шмыгаешь носом. Выходишь из кухни и возвращаешься с картонной коробкой — с надписью «сюрприз внутри» и в пёстрых рисунках. Пушистые лисы с шарфами и зайцы с розовыми ушами. У всех голубые глаза, все улыбаются, а буквы оформлены под стекающую краску. Ты вскрываешь жёлтую коробку, мы оба суём туда носы и легонько сталкиваемся лбами. Мы сейчас дети — на секунду, пока не увидим, какой пластик лежит в разрисованной коробке. Мы дети — с любопытными глазами и непричёсанными затылками, тебе лезет в глаза чёлка, моя же топорщится, будто огонь. Два любопытных мальчика, случайно сталкиваемся пальцами и вздрагиваем. Я слышу твоё дыхание, ты резко моргаешь, секунды тянутся, как нуга, и мы неохотно отодвигаем друг от друга руки. Хоровое «прости», и возвращаемся к коробке. Ты выуживаешь из коробки пачки трюфелей, леденцов, батончиков, промазанных шоколадом вафель. Я сразу же трещу фантиками, не могу устоять перед трюфелями, ты хмыкаешь. «Трюфельный король» — говоришь ты, рассматривая части пластиковой сборной игрушки, а я прыскаю. Ты говоришь, что игрушка — небольшая модель с подставкой, — динозавр, точнее — диноморфодон. Раскрашенный в синий с оранжевыми полосами на крыльях. Полосы больше похоже на борозды, будто нанесены зубочисткой. Тебе нравится собирать мелкие игрушки — у тебя уже целая коллекция. Меня же забавят их перекошенные лица, чёрные, или ярко-красные рты. Ты знаешь о ящерах слишком много и рассказываешь мне. Кто как рычит в меловой, кто как летает в юрский период. Особенно ты любишь ящеров с крыльями — их резкие полёты, грубую броню среди листьев. Ты знаешь, как они устроены, и объясняешь, жестикулируя, показывая пальцами, как в покрытом бронёй теле располагаются кости. Я слушаю, чуть склонив голову. Сколько рядов зубов у диморфодона, что у него маленькая голова, короткие крылья, но мощный клюв. Ты рассказываешь о периодах, как заканчивается один и начинается другой. Разрываешь зубами пакеты с деталями, пытаешься их собрать. Красная подставка, из неё тянется тонкая проволока, крепящаяся к спине динозавра. Пластик скользит под твоими пальцами, я молчу, а ты тихо материшься — то крыло не хочет крепиться в нужное место, то клюв перевешивает всю конструкцию. А мне смешно — твоя ухмылка, твой задорный блеск глаз и матерное ворчание. Тёплое и родное, мне от него хорошо, и поверх боли внутри тела растекается тепло, я улыбаюсь. Смех окутывает нас плотным облаком и греет щёки, будто река с множествами ключей, что бьют по илистому дну и стопам. И уже я шучу, а ты поддакиваешь, и смеёшься в ответ, а игрушка лежит без задней левой лапы — та оказалась немного больше, чем остальные, и крепление никак не хочет вставляться в прорезь. Ты, в сердцах и смехе, говоришь «да хуй она туда встанет», а я, не подумав, отвечаю «хуй у неё вряд ли встанет». Мы молчим секунду, и я не дышу, а ты решаешь рассмеяться — просто, сжимая зубы и задирая уголки рта, положив голову на стол. И мне тоже смешно, хоть шутка глупая, да и не шутка вовсе — так, случайная игра слов, смешной момент их диалога, который поймут только его участники. Я весь в шоколаде, и уже не могу больше есть. От ореховой пасты першит в горле, а ты даже не смотришь на конфеты. Знаешь, что мне нравится пропитываться шоколадом. Медленно поднимаешь голову, взгляд глаза в глаза — медленный, робкий, словно этот смех заставил нас проснуться, очнуться от чего-то, и теперь мы друг перед другом будто нагие. Взгляд у тебя добрый, ты шепчешь «да или нет». Я медленно говорю «да», упускаю фантик, он выскальзывает из моих пальцев. Ты подвигаешься ближе. Твои ладони тёплые, гладят меня по щекам. Ты сам вышит из тепла и грустных морганий. Ты гладишь меня по щекам — прикосновения просачиваются под кожу и зажигают множество свечей. Ты любишь очерчивать, трогать моё лицо. Я гляжу тебе в глаза и облизываю губы, ты проводишь по ним большим пальцем. Касаешься синяка на скуле, и мне кажется, я сейчас взлечу, как диморфодон, лежащий на столе, без задней ноги, прикреплённый к красному эшафоту — подставке. И нет чёрной пропасти страха, куда я могу упасть, споткнуться и полететь — вперёд в бездну, разверзающуюся у меня под ногами. Вместо этого ты, твои ладони на щеке, и боль немного утихает, я глажу тебя за ухом. И я, кажется, почти взлетаю, только ты отодвигаешься, я неохотно отпускаю твои щёки. Ты разворачиваешься, чтобы вымыть тарелки, и с губкой в руке шепчешь «ты... приятный». Я шепчу в ответ «ты тоже», уходя в ванну, чистить зубы. Я заглядываю в окно — жёлтый пластырь поверх белого мира. Бесцветное небо липнет к окнам, у дороги грязный снег. По нему прыгают дети, показывая друг на друга пальцем, что-то крича. Ты натягиваешь мне шапку на уши, не успеваю я сказать «пойдем гулять». Я кое-как шнурую ботинки, боль пульсирует под пластырем. Ты садишься рядом и помогаешь, я немного смущаюсь, и мы сидим вместе, среди коричневых стен, занятых одеждой вешалок, и дверь смотрит на нас единственным глазом. Ты шутливо бьешь меня по носу, легко и не больно, одним пальцем, просто касаешься. Завязываешь себе шарф, а я сижу на банкетке и чувствую, как по моим щекам растекается румянец. Медленно, просачиваясь под синяки и подкрашивая ссадины. Хрустит замок, звенят, ключи, я выбегаю из дома первым. По носу, так же как ты недавно, ударяет мороз и свежесть воздуха. На улице не шумно, где-то работает снегоуборочная машина, соседи тихо переговариваются. Дети идут со школы, приминая блестящими ботинками грязный снег, поправляя сползшие с плеча лямки рюкзаков. В мою спину прилетает маленький снежок, я резко оборачиваюсь. Ты ухмыляешься, с хитрым прищуром глаз отходишь на пару шагов. Ближе к дому, но убежать ты уже не успеешь. Снег прожигает мне пальцы, я с трудом леплю снежок и попадаю тебе в плечо. Ты хохочешь, я отбегаю от ещё одного снежка в сугроб, чуть не падаю, проваливаюсь сквозь рыхлый снег, он заползает мне в ботинки. Но я не замечаю — целюсь. Мы играем, бегаем, переругиваемся и смеёмся, на нас глазеют школьники и кто-то за забором тоже начинает играть в снежки. Дети визжат и падают в придорожные сугробы, поскальзываются на оледенелой дороге, у нас снег тает на красных ладонях, и вылетает из-под ботинок вихрем, когда мы перебегаем из одного укрытия — большого, похожего на медведя, сугроба, — в другое. Ты подходишь и поправляешь мне шарф, а дети поднимают руки, хрустят комбинезонами, тычут в нас пальцами. Что-то говорят, но мы не смотрим и не прогоняем их, ты гладишь меня по кадыку. Я беру твои ладони в свои, за забором раздаётся громкое улюлюканье, и мальчик в салатовом комбинезоне пытается прокатиться на воротах. Они скрипят, будто раненое животное, и ты рявкаешь на него — эхо отскакивает от сосен, а дети уносят ноги. Мы решаем построить снеговика. Катаем шары, часто разминая пальцы — в перчатках холодно, а искать что-то потеплее нам лень. Ладони мокрые, ледяные, алые, словно растоптанная вишня. Шапки съезжают на бок, кристаллики снега впиваются в кожу, как мелкие иголочки, и прорезают до самого локтя. Мы взваливаем один шар на другой, укрепляем, залепляя стык снегом. У нас раскрасневшиеся щёки, не двигающиеся пальцы, и отмороженные уши — шапки не помогают. Мы катаем маленький шар, из веток делаем снеговику лицо. Получается примерно так же, как у диморфодона — говорю я, а ты хмыкаешь, и говоришь, что только крыльев не хватает. Бесцветное небо обрастает размытыми облаками и солнцем, почти растёкшимся на горизонте. Мы топаем по крыльцу, снег пластами падает с ботинок, штанов и шапок на доски. Заходим домой мокрые, замёрзшие, и тёплые объятья здания отогревают носы. Медленно уходим из белого мира в мир стен коричневых оттенков. В прихожей грязно и сыро, натоптано, дверь хмурится, глядя на пол. Шапки греются на батареях, в ботинках растекается вода, а мы спешим перекусить. После обеда и вечером мы разговариваем — не заставляем себя, а скорее расслабляемся, и скачущие мысли вытекают наружу. Ты говоришь о динозаврах — столько тем, о которых можно поговорить, но ты выбираешь именно эту. У нас клятва: на время каникул мы не говорим об экси, мы в пузыре, где его нет, мы отдыхаем. Я проваливаюсь в твои слова, в шорох твоих рук. Я задаю вопросы — их так много, они глупые и нелогичные, ты пропускаешь смешки, прежде чем ответить. Придвигаешься ближе, и наши ладони соприкасаются тыльными сторонами, к окнам липнет синева. Ты говоришь негромко, и вскоре перестаёшь, я шепчу «да». Я люблю трогать твои руки — они красивые. Люблю проводить от запястья до локтя и переплетать пальцы. Люблю, когда ты проводишь по сгибу большого пальца, и обхватываешь его. У тебя внимательные глаза, ты изучаешь мои синяки и царапины, пальцы не надавливают, гладят. А я люблю изучать тебя — проводить от кадыка до ключицы и обратно, смотреть, как с твоих щёк сходит морозный румянец. Мы кутаемся в одеяла и выключаем свет — маленькая комната освещается одной лампой. На лица ложится серая тень, и жёлтый свет ложится на щёки. В глазах он рисует узоры: словно мокрая бумага или дождь с тяжёлыми, как палки, каплями. Я вижу, как ты моргаешь, приоткрываешь рот и облизываешь губы. И у тебя, и у меня они в трещинах и кровавых разломах — будто мелкие ягоды сыпятся из-под розовой кожи. Ты находишь в ящике капсулы с витамином Е. В блистерах и на твоих ладонях они похожи на маленьких жучков со сложенными, плотными крылышками. Тропических жуков, что вылетают из-под листьев только на закате, утробно жужжат между влажных стволов и мхов. Капсулы хрустят в твоих пальцах — в коричневой оболочке прозрачное масло. Ты касаешься моих губ — пальцы тёплые и нежные, внимательный, спокойный взгляд. Ты сидишь рядом, и пальцы у тебя в масле. Я тоже промазываю твои губы — более сухие, чем у меня. Пальцы у нас масленые, повсюду темень, сужается до жёлтого островка, покрывала света, окаймляющего нашу кровать. Мы подаёмся вперёд, сцеловываем прозрачную плёнку с губ друг друга, тихо вздыхаем и дышим. Наши шёпотки и касания вплетаются в тишину, не ломая, а укрепляя её. И тени бродят по стенам, сплавляются друг с другом, перетекают в большие тёмные пятна. Твои покусывания, и теплота твоего тела — я утыкаюсь тебе в плечо и просто сижу так, ты не можешь меня обнять — пальцы в масле. Мы сидим, греясь в отсветах лампы, пока кто-то ругается за окном и словами бьёт по металлу — я не люблю такое слышать, но слова растворяются в темноте, и я чуть не падаю с твоего плеча. Засыпаю. Мы протираем пальцы салфетками и я ложусь, стаскивая футболку и отбрасывая её на стул. Свет танцует на теле, словно много размазанных солнц. Ты не забираешься к себе, говоришь, что не хочешь спать, и сидишь со мной. Я ощущаю, как кровать немного прогибается под твоим весом, и от этого чувствую себя в безопасности. Я люблю спать на животе — так меньше всего болит и ломит. Люблю жёлтый свет лампы, люблю думать, что кроме неё и нас никого нет — мы единственные, кто может её включить, кто согреется от рассеянных лучей. На теле моём синие поля, луга, леса — на рёбрах, под ними, между ними. Ты обводишь их пальцами, шуршишь по моей коже, лавируешь между лиловыми архипелагами и размытой синеватой пустыне на пояснице. У меня есть старые шрамы — они едва заметны в полумраке, ты проводишь и по ним. Белёсые, розоватые устья рек. Я рассматриваю лампу, слепленную из декоративных камешков: зелёный, салатовый, жёлтый, всё округлые, разного размера. Центр лампы белый-белый, а по комнате ползёт большое, желтое пятно, оно пышет жаром. Кожа раскалена, ты проводишь между лопаток, и мы оба — тепло, запертое в двух телах. Тепло льётся и пробирает до самой последней косточки, тепло — это твои пальцы, очерчивающие фиолетовые болота на мне. Ты проводишь по плечам, я уже не вижу тумбочку, только слышу дыхание — переплетения вдохов и выдохов, будто мы одно тело, неправильной, размытой формы. Пальцы твои шепчутся с моими синяками — их разговоров нам не понять. Мне в ухо уже напевает сон, и ты что-то говоришь, но я не слышу. Я согрет лампой и тобой, я уплываю, просачиваясь сквозь простыню и брусья кровати, и уже не чувствую рук. Я где-то в тёплом мире, окаймлённый зелёными камушками. Когда окончательно наступит ночь, мы оба вылетим из этого тёплого мира, мы в нём сваримся, и реальность обожжёт нас холодом. Сначала резко проснешься ты, а следом я. Мы станем огнём, ты будешь смотреть на бледность потолка, я — на черноту дна верхнего этажа кровати, но мы будем одним пламенем, гореть вместе, хватаясь за руки, сплетая пальцы — рыжие языки костра.