Свидание в Эрмитаже

«Моё последнее танго»

— Зачем мы здесь? — В смысле «зачем»? Когда приезжаешь в Питер — нужно обязательно побывать в Эрмитаже. — Мы тут уже бывали. Много раз. — И всё равно можем увидеть что-то новое. — Поразительно занудное свидание. Не соглашусь с Серёжей: свидание в Эрмитаже — это не занудно. Свидание в Эрмитаже — это секс. Главное, не грешите перед иконами. А вот пред другими экспонатами — тоже, конечно, не стоит, но учитывая, что в здании Зимнего дворца всегда жила императорская семья — чего они только не видели, эти стены. И зарождение новой жизни, и её увядание. Возможно даже, эти стены застали Дмитрия Павловича. Это, если вам интересно, тот, что участвовал в заговоре против Григория Распутина, они, кстати, из-за этого с Александрой Фёдоровной поссорились, и она настояла на разрыве отношений с Ольгой Николаевной, первой её дочерью. Или это из-за того, что Дмитрий имел дружеские отношения с Феликсом Юсуповым. Артём с Серёжей тоже дружат, кстати. — Серёжа, давай быстрее, нам на маршрут надо, если не войдем до 11:15, то нас просто не пустят. Шевелеву остаётся только глубоко вздохнуть. И что ему с этим чудом делать? Только послушаться. — Иду. И правда — в этой стороне Эрмитажа они ещё не были. А где Иорданская лестница? Тут другая и незначительная. Кстати, она называется «Церковная», и мальчики радостно разогнали то, что им нельзя по ней ходить, ведь они нарушают слишком много заповедей, но Бог ведь всех прощает. Аминь. И недаром лестница имеет такое название. Когда они проходят зал с портретами и попадают в следующий, где начинается их маршрут, оказывается, что он посвящён Александру Невскому. И всё бы ничего, но Александр Невский является святым, поэтому этот зал — сплошь иконы. — Свято место пусто не бывает. — Это вообще не под ситуацию. — А что мы хотели, выбирая маршрут, который начинается с Церковной лестницы? — Воистину. На самом деле зал с иконами совсем не страшен, да и не должен быть. Просто не все к этому готовы, поэтому Артём за руку тащит Серёжу в следующие залы, которые представлены в их маршруте. И они правда их ещё не видели. Эрмитаж — это всегда невероятно красиво. Конечно, это не звёзды в августе, но и тут может заболеть голова, пока смотришь в потолок. Но Тёму интересует один конкретный зал, поэтому он отрывает Серёжу от рассматривания потолка и тащит через небольшие комнаты, которые являются залами в разных стилях (и зачем им столько — без практической пользы-то?), и так резко останавливается, что Шевелев аж врезается в спину Артёма, случайно ударяясь носом и касаясь губами загривка. Как он это сделал — не знает даже он, а автор делает что хочет. Я сценарист — я так вижу. — Что случилось? — Смотри. Серёжа осматривается. Библиотека. Двухэтажная. Класс. Тёма крутится, оглядывая стены, хотя по сути их и нет, ведь все три стены — это книги. Внизу стоят столики и кресла, а недалеко — камин. Но Гауса интересует только то, сколько книг в этой комнате. У него даже рот открыт, а глаза светятся как у маленького ребёнка, которому подарили то, о чём он долго мечтал. Серёжа уже не считает, что свидание в Эрмитаже — глупое решение. Он считает, что свидание в Эрмитаже — это лучшее их решение за всё время отношений. Ради Тёминой улыбки он готов ходить в Эрмитаж хоть каждый день — лишь бы он продолжал улыбаться так же ярко, как делает это сейчас. — Ты это видишь? — Вижу. Тёма фотографирует всё в этой комнате. Начиная от бюста Николая II и заканчивая книгами на верхней полке и потолком. И лестницу он сфотографировал со всех ракурсов. А Серёжа сфотографировал Артёма со всех ракурсов. — Если честно, мы тысячу только ради этой комнаты заплатили. Можем уходить. — Ну, ты и чудо чудное. Пойдём дальше любоваться миром искусства. — Я вообще-то перед тобой. — Началось. Не будет же Серёжа признаваться, что Артём Андреевич Гаус для него самое настоящее искусство? Нет, не будет. Поэтому они ходят и любуются искусством ещё полтора часа. И это только второй этаж, если вам интересно, но в какой-то момент они всё-таки находят спуск вниз. Несмотря на то, что в данном здании лестниц примерно миллион, им всё равно приходиться поискать нужную. — О, Иорданская. — Ты их прямо запоминаешь? — Ну да. — Ладно. Куда дальше? — Египет. — Ого, а Эрмитаж настолько усовершенствовали? — Древний. — Зато почувствую ментальную связь с мумией. Мы тут уже два часа. И Артём опять его таскает, но уже по первому этажу. А если ему придёт в голову вернуться и пойти на третий? Шевелев не выдержит, даже если Артём улыбнётся своей самой яркой улыбкой (да кого он обманывает?). Когда они доходят до Древнего Египта (а это на самом деле быстро, ведь там всего лишь пройти коридор и завернуть налево) Серёжа правда чувствует ментальную связь с мумией. Но тут дело уже не в том, что они два часа блуждают по музею, а в том, что Гаус решил, что расстегнуть две верхние пуговицы на рубашке — совершенно правильное решение. И оно, конечно, истинно так, ведь в музее жарко, а именно столько пуговиц, по этикету, можно расстёгивать на людях, но есть проблема — теперь у Артёма обнажена кожа и виднеется ключица. И всё бы ничего, но ключицы Артёма — та часть тела, которую Шевелев обожает. Укусить бы их сейчас. — Застегнись. — Жарко. — Чёрт бы тебя побрал. С этими словами Серёжа хватает парня и тащит в Двенадцатиколонный зал, где можно затеряться среди колонн, а если ещё точнее — среди шкафов с Древнегреческими вазами. Поэтому найдя окно, которое обставлено с двух сторон шкафами, мешающими работникам увидеть парней, он прижимает Артёма к окну и впивается в его губы. Шевелев кусается, оставляя небольшие ранки, сразу же зализывает их, проводя по ним шершавым языком, опять кусается, борясь с горячим языком Артёма, выдыхая горячий воздух прямо в его рот. На секунду отрываясь от его губ, чтобы посмотреть своим расплывчатым взглядом в глаза Артёма, и снова прильнув к его губам. Снова целует, практически сразу отстраняясь, будто дразня, но потом снова легко касаясь чужих губ своими, после чего снова подключает язык, проводя им по чужим губам. И переводит взгляд на ключицу, которая осторожно выглядывает из-под рубашки. После чего смотрит в глаза Артёму. — Нам нужно срочно уединиться.

«И если читать тебя,

То читать с выражением Где каждая буква имеет значение!»