Новый год для Птицы

Каждый год тридцать первое декабря для Птицы начиналось одинаково. В шесть утра происходил подъём. Обычно воспитатели по выходным будили в восемь, но по случаю приезда спонсоров заставляли как можно раньше выбраться из тёплых одеял, убраться в комнатах и привести себя в порядок. Птица считал это унизительным. Вставать, наряжаться ради горстки заплывших свиных рыл, желающих за скромное пожертвование блеснуть своими обрюзгшими мордами на обложках журналов и по новостным каналам, стоя возле натянуто улыбающихся сирот. Птица уходил с головой под одеяло, кашлял, прислонял градусник к заледеневшей батарее, обмазывал припрятанным под матрас йодом кусочек сахара и забрасывал в рот. Воспитатели «Радуги» на цыпочках ходили перед спонсорами и точно не позволили бы оказаться возле них больному воспитаннику. — Да ладно тебе, Серёг, это ненадолго, зато потом залы украшать будешь! Тебя хоть на кухню не вызывают дежурить! Горела два года назад, а из стен всё не всю сажу выскребли! От фразы про пожар Птица улыбался. Плеснув воды на полыхающее в сковородке масло, он моментально стал предметом обсуждения взрослых и сверстников. Правда вместе с тем заработал фингал под глазом и неделю подлянок за то, что убирать бардак заставили других, ведь его повариха на пушечный выстрел к своим погоревшим владениям не подпускала. Но от прикосновений к себе говорящего радость перекрывала потаённая злоба, появлялось непреодолимое желание заехать локтем в лицо прижавшегося к нему со спины, но он терпел. Сдерживал огонь внутри себя, сжимая ладони в кулаки под одеялом. Едкий запах дешёвых самокруток въедался в волосы, в одежду, дешёвое хозяйственное мыло не помогало полностью отмыться от него. Птица бездействовал. Дал обещание Серёже, что не навредит его так называемому другу, однако с условием. Волчок, как, презирая грозную фамилию Олега, Волков, называл его Птица, не должен наглеть, никаких следов на коже, малейшая боль, и Волчок случайно выпадет из окна, случайно закурит сигарету, когда Птица обольёт его подсолнечным маслом, случайно заработает несовместимый с жизнью ожог гортани, глотнув уксуса, магическим образом оказавшегося в стакане с водой. «Мои секреты — мои. Ты не пристаёшь ко мне, раз уж кинул, я не трогаю твою шавку, а она ведёт себя в рамках приличий. Иначе, запомни мои слова, Тряпка, рассоримся и не помиримся», — предупреждал Серёжу Птица. Итак, пройдя этап с объятиями, Птица мысленно хвалил себя. Утро началось без несчастных случаев, это успех, меньше мороки с тем, как пакостить окружающим и прикидываться невинным Серёженькой. За такое можно повертеться у зеркала, причёсываясь, не пять минут, а пятнадцать, как то полезно для отросших ниже лопаток прямых рыжих волос. Полить их лаком, зачесать на одну сторону. Или лучше назад? Птица чередовал оба варианта, красуясь перед единственным в холле на втором этаже ростовым зеркалом и едким шипением отваживая от него толпящихся в очереди девушек. Пока он наводил марафет, ни одна не смела пикнуть слово против, а если таковая находилась, язвя, чего это парень хёрней мается, её тут же затыкали остальные, грозясь подрезать волосы, если не прикусит язычок. Иначе кто бы им и дальше подтаскивал разные женские побрякушки воспитателей и женщин-волонтёров? Стая сорок, морщил похожий на птичий клюв нос в довольном смешке Птица, они не отличались чувством меры. Птица воровал понемногу, тащил всё, кроме бижутерии. Недальновидные белобоки не обладали его умом, не понимали, что серьги, брошки или цепочка тут же выставят их ворами, им влетит. Трещотки в благодарность помимо того, что не путались у него под ногами во время сеансов самолюбования, периодически рассказывали о порядке вещей в «Радуге». Кто с кем водится, у кого какие проблемы. Птица прислушивался, улавливал, где и что ему потребуется откопать и кому принести на блюдечке, чтобы выиграть что-нибудь полезное для себя. Пудру, чтобы замазывать тёмные пятна под глазами, щипчики для придания бровям превосходной, чуть изогнутой формы без торчащих в стороны рыжих волосинок или карандаш для глаз, которым Птица подводил веки, использовал его и на ресницах с лёгкой рыжиной, тушь ненавидел. В первое и последнее знакомство с ней он выдрал треть ресниц на правом глазу и ей же ткнул себе в глаз. Пережив экзекуцию с фотосессией, одевшись для неё в случайно подвернувшийся под руку набор из цветастой рубашки, чёрных брюк и рваных белых кед в придачу, Птица засыпал. Стрессовые моменты предновогодней суеты оставались позади, поэтому Серёжа сменял его вплоть до салютов, стартующих в полночь. Больно боялся их ещё с детства, скрывался в чёрных крыльях от беспорядочно врывающихся в темноту ночи красных, зелёных, синих всполохов, а крылатый страж, потакая своим нечеловеческим повадкам, вздрагивал от малейшего шума и прятался по углам, слышал, как на улице тревожно кричала поднявшаяся в воздух стая ворон, и понимающе вздыхал в своём защитном коконе. Салюты нравились ему яркими всплесками огней в небе, но шум, сопутствующий их запуску, пугал Птицу. Доканывал его и обычно повеселевший после дня, проведённого в кухне за помощью дежурной поварихе, Волчок. Прихватывал у охранников хлопушки, конфетти и в шутку стрелял из них, подло заставая его врасплох со спины. Уличные вороны от грохота врезались в деревья, друг в друга, ломали крылья, могли погибнуть, если бы их зацепило петардой, лишиться слуха от хлопков пиротехники. Птица в закрытом помещении, освещённом лампами верхнего света, не калечился. Подскакивал на месте, беспокойно вертел головой, пока не натыкался на источник начавшейся паники. — Ты чего снова один сидишь с кислой миной? Все в холле отмечают! Пойдём, там весело. Там… Дальше ответ варьировался. — Там Слава с Ванькой зажигалку достали и стырили пачку бенгальских огней у Саныча. Пойдём тоже на улицу поджигать! Или в снежки поиграем! — зазывало недоразумение с голубыми глазами, тёмной копной волос и необычным кулоном на шее в их первый совместный Новый год в двенадцать лет. — А Крыса старая уехала, — как называли старшую воспитательницу, скорее, надзирательницу, детям в «Радуге» прививалось с детства, что воспитывать себя они будут сами, за её мерзкую, как у вредного грызуна внешность, надменный взгляд из узких щёлок глаз. — Лизка из старших за главную. Она диски с фильмами из города принесла. Идём смотреть? Серый, ну кто до часу спать ложится? Младшие и то сейчас бесятся, подушками швыряются, ёлку чуть не снесли! И что, что искусственную, всё равно же ёлку! Вылезай давай из кровати! — раздражал своей неугомонностью Волчок в тринадцать лет. С четырнадцатым годом несказанно повезло. Слёг Серёжин Олежка с тяжёлой простудой и не донимал его целый день, жутко кашлял и, просыпаясь, грустно разглядывал покрасневшими глазами конфеты из подарка, есть ему с больным горлом и температурой под тридцать девять градусов не хотелось. Зато в тот Новый год Птица назло больному звал его играть в снежки, резвился в комнате с бенгальскими огнями, выкрикивая скрипучим голосом поздравления и никак не унимался до утра. — Ванька кароч у Крысы слил в коробку из-под сока полбутылки шампанского. Старшие говорят, что оно ничё так. Не хочешь продегустировать? — в прошлом году звал Волчок. Птица на его щедрое предложение решил не размениваться на слова, с очень заинтересованным видом отвернулся и уткнулся лицом в подушку на своей кровати. Последнее, на что он отважится в этой жизни — так это распивать сомнительного содержания бодягу из пластиковых стаканчиков ещё с десятком людей. Нет, если его судьба — напиться в канун праздника, тот он напьётся дорогим, достойным себя напитком. А потом наконец настанет утро, утро нового года, отличающегося от предыдущего циферкой в конце. Птицу тяготило однообразие. Какой-то день сурка, временная петля из криков, грохота, стоящего ему поперёк горла Волкова, рож спонсоров, подачек с пластилиновыми конфетами, охранника, переодетого в Деда Мороза, от которого за километр несло перегаром, и стопок писем, которую надзирательницы утром первого января доставали из-под фальшивой ёлки и сжигали на улице, пока дети спали. Это Серёжа всё никак не мог выйти из возраста шести лет в свои шестнадцать. Верил в разные чудеса: в добрых спонсоров, существующего Деда Мороза и желания, записанные на бумаге ровно за пять минут до полуночи, что они обязательно сбудутся. Птица рано разочаровался в жизни, будучи запертым в двойной клетке. Из одной его редко, но выпускали погулять в четырёх стенах детдома, а вот за забор, отделявший «Радугу» от остального мира, практически никогда. Видел мир извне года три назад, до того, как воспитанникам запретили покидать территорию и ходить в школу, а организовали её на базе детдома якобы для безопасности, чтобы дети не потерялись, и никто им не навредил. Серёжа в это верил, что о них действительно заботятся. Птица своими глазами видел цифру с пятью нулями на фирменной бирке новенькой меховой шубы заведующей, заметил и путёвку в жаркую Турцию на две недели. Да, Серёж, нас тут любят, как животных на ферме при тоталитаризме в книге Оруэлла «Скотный двор». Птице такой уклад пришёлся совсем не по нраву. Не только из-за приходящих к ним новых, бестолковых и озлобленных не меньше него на мир учителей. Где его свободы? Почему одна ответственность, правила и ничего больше? А как же справедливость? Он не спал ночь с тридцатого на тридцать первое число. В его голове зрел план, как незаметно слиться в город. По-хорошему следовало поступить так ещё год назад, в пик шумов, спонсоров, салютов, бесящего Волчка. Тогда и повод был весомый — успешно сданные в конце весны и начале лета экзамены за девятый класс. Но Птице не хватило решимости провернуть это тогда, всё же он привык к какому-то устоявшемуся порядку. Установки в его голове не позволяли обрубить всё с концами. Он медленно выбирался из этой трясины, карабкался из засасывающей в себя болотины к тому, чтобы опротестовать своё право сделать так, как хочет он, а не Серёжа. С какой стати вся радость Разумовскому, а ему так, объедки с праздничного стола? Радуйся до трясучки салютикам, Птичка, смотри, не прочисти желудок от накопившейся после встречи со свиными рылами желчи. Дайте ему хоть один раз за шестнадцать лет отдохнуть для себя!

***

Шаг первый — сбежать. Украсть деньги? Своровать у надзирательниц или Церберши в меховой шубе? В школу и из школы их забирал микроавтобус, но изредка надзирательница давала мелочь на проезд. Маршрут от учебного заведения до последней остановки перед детдомом, расположившемся поодаль от города, знали учащиеся всех классов. Совсем малышей лет шести-девяти отпускали с воспитанниками постарше. В основном такую схему проворачивали братья и сёстры, но встречалось и такое, что ребята из разных групп хорошо общались и старшие приглядывали за младшими. «А если пойти ещё дальше? Спрятаться в машине спонсора? — Птица припоминал один случай. Две фотосессии назад человек в деловом костюме назвал отребьем девчушку из младшей группы, которая подошла к нему вручить подарок от себя. Малышка искренне улыбалась, всё стеснительно поправляла своё платьице и, робея, комкала бережно упакованный в файл рисунок. Мужчина в деловом костюме назвал его каракулей и порвал. Птица не упустил этот эпизод из своего внимания. На девчушку ему по большому счёту было наплевать, это «Радуга», малышка, каждый сам за себя. Птица желал стереть самодовольную ухмылку с лица мерзавца. Обнаружив, что пресса ещё не успела разъехаться, он забежал в младшую группу и восторженно сообщил детям, что их гость будет очень рад, если получит от них автограф на память. Например, на своей машине. Тогда он непременно вернётся в следующем году и привезёт кучу интересных сюрпризов. Детвора оживилась. Оставалось за малым — отвести шофёра подальше и подозвать людей с камерами. Шофёра Птица отвлекал болтовнёй, водитель весьма крепкого телосложения тупо пялился на него и кивал время от времени, пока не раздался громкий вопль. Орал спонсор. Журналисты всполошились и начали снимать сенсационный репортаж, как добросовестный филантроп с кристально чистой репутацией в лучших традициях богатого русского языка материл детей, обклеивших его автомобиль своими рисунками. Жаль Серёжа не видел и не хотел слышать от него, что приезжающие к ним, как на экскурсию в зоопарк, люди — олицетворение зла, а не добрые самаритяне. — Если залезешь в машину, тебе в лучшем случае разобьют нос», — Птица приложил ладонь к лицу, порой он непростительно тупил за двоих. Деньги-транспорт-город, определился он. В предпраздничном переполохе его спохватятся не сразу. Птица питал уверенность в том, что, возможно, если и заметят, что его нет ни в корпусе, ни на улице, то не станут трезвонить в полицию. Им всем за свои шкурки страшно, перед Цербершей вдвойне, если полицейские до неё докопаются, то она сорвётся на надзирательницах, отберёт у бестолковых охранников последнюю, нажитую непосильным надзором за негодниками бутылку водки. К тому же Волчок. В его интересах молчать в тряпочку, вдруг Серёжа начнёт немило бросаться в него обвинениями в предательстве? Независимо от того, сболтнёт ли что Волчок, найдут ли полицейские, ему по возращению придётся совсем несладко. Вздёрнут за шкирку и заморят голодом в пахнущем сыростью подвале для провинившихся. Поэтому шаг второй — успеть оторваться на полную катушку.

***

Пережив очередные объятия с запахом сигаретных окурков и мятных леденцов, пообещав сразу после фотографирования отправиться украшать этажи, но вместо этого сбегав к заведующей за деньгами, Птица прошмыгнул под шум журналистов мимо поста охраны. Он, поправляя болтающийся за спиной рюкзак с разной мелочью, добежал до ближайшей автобусной остановки, поймав транспорт. Птица не рискнул брать все деньги из толстого, битком набитого банкнотами кошелька заведующей, хотя, располагал увиденным он, стащи он треть содержимого кожаного бумажника, и она не спохватилась бы. Он забрал несколько купюр номиналом в сто рублей и одну тысячу. Водитель автобуса взял сотню, передал ему сдачу монетками, а Птица усиленно делал вид, что всё в порядке, его не распирает от эмоций. Морозные узоры на стёклах автобуса? Да сколько таких узоров он уже повидал! Железные монеты с разным годом выпуска, указанным на оборотной цифре стороне? Он обычный пассажир, у которого водятся деньги, есть мелочь, он всего лишь проверяет, не поддельные ли они! Птица кутался в широкий синий шарф, накинутый в несколько слоёв поверх невзрачной серой ветровки, поправлял сползающую на лоб фиолетовую шапку, растирал замёрзшие ладони, натягивая до костяшек рукава лилового свитера. Он прижимался к окну, согревал его дыханием и выводил узоры, схожие с теми, которыми мороз уже разрисовал стёкла. Ни криков, ни приказов пойти туда — взять то — повесить туда. Птица дрыгал ногами в выцветших чёрных джинсах и крутился на сидении, когда автобус въезжал в город. Птица разглядывал схему маршрута, приклеенную к окну. Согласно ей автобус следовал в сторону центра. Путь пролегал от «Приморской» станции метро до Гостиного двора. За замёрзшим окном шёл лёгкий снег, машины носились по припорошённой белой насыпью дороге с включёнными фарами. Туманным днём горели яркие лампочки гирлянд на витринах магазинов, где расположились манекены, разбавившие свои свитера с оленями и снеговиками пёстрой мишурой. В автобус заходили люди. Птица слушал монотонные стенания о запланированном столе на семью с родственниками, о том, как какой-то мужчина в болоньевой куртке сообщал по телефону, что третий час не может найти нормальную ёлку, а без неё его жена домой не пустит или, если пустит, макнёт лицом в зелёнку и украсит ёлочными игрушками на радость их дочурке. «Стоит взять на вооружение», — запомнил Птица новый способ порадовать Серёженьку его ненаглядным. Хочет, чтобы он улыбался, — пусть притворяется ёлкой, которую сразу после Нового года вынесут на мусорку. Птице нравилось чувствовать себя вне вакуума «Радуги». В детском доме младшие воспитанники спорили о подарках, могли закатить за них драку, более продвинутые и преимущественно взрослые, как он, о спонсорах и надзирательницах, набивающих карманы деньгами, выделенными бюджетными организациями на них. Во внешнем мире люди обсуждали тысячу и один способ купить нормальную ёлку, выясняли в жарких языковых баталиях, где дешевле затариться мандаринами. Мандаринами? Птица вдруг оглянулся на собеседников. — А я говорю на рынке! В магазинах сейчас всё химией пичкают! Поешь и проведёшь все новогодние в больнице с отравлением! — пылко уверял мужчина в дублёнке и шапке с помпоном, обтягивающей округлое лицо плотно, как кожура мандарин. — На рынке-то? — горделиво вздёргивая головой, посмеивался мужчина в утеплённой куртке синего цвета и с чёрным шарфом, торчащим из него наружу. — Знаешь, сколько там залежей мандаринов? Либо тухлые, либо замороженные! А в магазине свежие, сладкие! Птица недоумевал, что за цитрусовое помутнение рассудка? Он видел их на страницах учебника по биологии, встречал изображения оранжевого фрукта в книгах по географии, но не пробовал. Им в «Радуге» из фруктов выдавали разве что яблоки и бананы, а тут мандарины. Птица достал из ранца блокнот в фиолетовой обложке с нарисованными на ней совами и ручку, полистал до страницы со своим маленьким списком. Он написал его ночью, подсвечивая себе карманным фонариком. 1. погулять по Дворцовой площади 2. дойти до Площади Восстания через Невский проспект 3. погреться в торговом центре 4. выпить глинтвейна (узнать, что такое глинтвейн) 5. посмотреть ночью на гирлянды Шестым пунктом Птица записал мандарины.

***

От запаха свежесваренного кофе, каких-то восточных пряностей и аромата душистой ели кружилась голова, а от количества красок разбегались глаза. На площади перед Зимним дворцом стояла высокая ёлка, украшенная множественными игрушками, переливающимися северным сиянием гирляндами. Возле неё резвились дети, фотографировались горожане. Под массивной аркой, ведущей в сторону Невского проспекта, вместе с прилавками, где продавали брелки, магниты, кружки и тарелки со знаменитыми достопримечательностями города, вроде миниатюры Ростральных колонн или музея Кунсткамеры, стояли и такие, где выставили на продажу красные колпаки Деда Мороза, нарядный кокошник его внучки Снегурочки со стразами и накладными золотистыми косичками, а также продавали варежки с узорами салютов, шапки с оленями. Встречались на прилавках и ёлочные игрушки. Пластмассовые серебряные шарики с вплетёнными в них искусственными веточками ели, блестящие от избытка мелких пайеток, но больше всего Птице запомнились не они, а миниатюрные фигурки ручной работы. — Полимерная глина, — заметив его интерес, сказала женщина по ту сторону прилавка. — Поштучно будет по триста, если набором, то в честь праздника отдам за тысячу пять приглянувшихся. — Может, — протянул Птица, рассматривая крохотную белую сову с тонкими, тщательно прорисованными до мельчайших штрихов перьями; пряничный домик с крышей из крошечных, выполненных явно специалистом своего дела глиняных конфет и бубликов; снеговика с пуговками вместо привычных чёрных точек на тельце, с джентльменским цилиндром на голове. Источающие золотистый блеск глаза цеплялись и за многослойную снежинку, которую будто сделали из множества снежинок, совместив их в одной. Понравилась Птице и фигурка забавного пряничного человечка, держащего в своих округлых ручках красно-белую тросточку, — в честь праздника уступите за восемьсот? Женщина за прилавком раскатисто рассмеялась. Птица вмиг изменился в лице. Чужой смех в свой адрес воспринимался им за оскорбление, а шутить над собой или высмеивать себя он не позволял никому. — Девятьсот, — отсмеявшись, предложила женщина в шапке с дурацкими болтающимися завязками. Поглядывала на него как-то хитро, щурила глаза. Птица некстати вспомнил Волчка. Тот, видимо, чтобы сделать Серёжу ближе к себе, называл его лисёнком, хотя Серёжа, по мнению Птицы, не имел в себе никаких качеств рыжего лесного зверька. Видел бы он торговку, вот, кто заключал в себе хитрость и подлость плутовки из детских сказок. — Ни вам, ни нам. «Ни вам, — для себя подвёл Птица и грустно улыбнулся, медленно переставляя ноги накрест. — Твои проблемы, что не согласилась на восемьсот». Птица несильно наклонился в сторону, изображая падение, ухватился рукой за платок на стенде с брелками и потянул к себе, падая на снег. — Какой я неуклюжий! Боже, простите меня, я не специально, голова что-то закружилась от изобилия красоты! — а пока торговка хлопотала над вещами на продажу, Птица схватил с прилавка глиняные фигурки и сунул в карман, но на этом решил не останавливаться. Вслед за ними подобрал с земли ещё несколько побрякушек. Успеваешь стащить у человека, с которым ваши дороги навряд ли ещё пересекутся, забирай, да побольше — известный всем воспитанникам девиз «Радуги». Но на этот раз всё пошло по другому сценарию. Жажда наживы стала его роковой ошибкой. Торговка невовремя обратила на него внимание и закричала. — Вор! Держите вора! «Ну и стерва! — Птица бегло осмотрелся. У входа в арку он увидел двух людей в тёмно-синей форме. Один из них указал на него рукой. Женщина за прилавком не прекращала кричать, прохожие оглядывались. Всё внутри него заледенело. Тело занемело от сковавшего его ужаса попасться и быть сосланным обратно в детдом. Он ведь только начал развлекаться! Птица снова осмотрелся, не рассмотрел за своей спиной универсального решения любой проблемы, в которую он по неосторожности мог вляпаться. — Единственный раз эта Серёжина шавка доказала бы свою полезность, но нет же, разбирайся сам!» Птица плевать хотел на то, сколько раз Волчок уже вытаскивал его из устроенных им потасовок. За «придурка», обращённого к парню из старших, или из-за того, что кто-то вознамерился порвать Серёжин альбом (в качестве мести Птица окатил неугодного чёрной как смоль водой из ведра, когда мыл пол на этаже). Отдувался за его проказы Волчок. Обычно схватывал пару ссадин, и на этом инцидент себя исчерпывал, но однажды, как раз после спаленной кухни заработал пару-тройку ушибов, возникнув перед ним, уже получившим фиолетовое пятно гематомы на весь глаз. Так вот Птице было безразлично на его прошлые заслуги. И вообще, с чего это заслуги? Заграбастал его Серёжу в свои лапищи, вот и решай его проблемы без права на игнорирование. Птица ему ещё это припомнит. Он невиноват за то, что неудачно попытался украсть, это Волчок виноват, что не пошёл за ним, чтобы уберечь Серёжу от наказания. Судорожно вдохнув морозного воздуха, Птица поправил на себе шарф, натянул шапку до самых мочек ушей и бросился удирать от освистывающих себя полицейских, продирающихся к нему сквозь толпу. Птица врезался в людей, извинялся и отпихивал их под ноги цепным псам закона (слышал от старших, что в городе их так принято называть), затрудняя им свою поимку. Сердце нещадно колотилось в грудной клетке, грозя пробить рёбра и выпасть наружу. Птица рвался вперёд по наледям на пешеходных дорожках, перебежал через зебру на вспыхнувший зелёный сигнал светофора. Они здесь, они рядом, они схватят тебя, если обернёшься — заело в его голове гипнотическими ритмами! Он бежал, не останавливаясь, не переводя дыхания, так быстро, что не заметил, как пролетел мимо «Дома Зингера» и Казанского собора. В чувства его привело падение на подземном переходе у комплекса Гостиного двора. Птица поскользнулся на ступеньке и свалился, прокатившись по ледяной корке один пролёт. Он улыбался, едва не смеялся, когда оглянулся назад. Проклятых полицейских рядом не наблюдалось. Прохожие косо посматривали на него, кажется, старушка в пуховике с пушистым воротником о чём-то спрашивала у него. Сердце оглушительно стучало в ушах, и Птица не мог её расслышать. Первый страх быть пойманным сменился пылающей внутри радостью. Он ловил губами морозный воздух, отряхивал покрывшиеся мелкими снежинками рыжие волосы, липнущие к полыхающим щекам. «Видишь, Серёж? Я и сам справлюсь, если понадобится, сам найду нам игрушки, разберусь с нашими проблемами. Нам с тобой никто лишний не нужен», — Птица ликовал, валяясь у подножия лестницы пешеходного перехода. Таким счастливым он себя и не помнил, восторг взрывался в нём множественными фейерверками. Он на минуту даже вообразил, что ни в какую «Радугу» возвращаться не станет. Скатертью дорога, оревуар обшарпанные стены, комната на десять человек со скрипучими кроватями, неудобными матрасами и сквозняками! Долой крики, вопли, он продержится, начнёт новую жизнь. Правильно говорят, что свобода окрыляет. Птица чувствовал, как его порядком затёкшие крылья расправились в стороны, переливались в тёплом свечении ламп иссиня-чёрным. Тогда, опьянённый этим незнающим границ правом принадлежать себе, а не государству или людям, которым за него это государство платит деньги, платит им, а не ему, на его содержание, Птица не ведал, что с наступлением кромешной темноты как никогда прежде начнёт хотеть поскорее вернуться в клетку.

***

Тонкая куртка и свитер под ней совсем не грели, синий шарф и фиолетовая шапка вымокли насквозь в начавшемся снегопаде, волосы уже не липли к лицу, а свисали возле него сосульками. Птица не чувствовал ног, шаркая тканевыми кедами по снежным дорожкам, едва сгибал одеревеневшие пальцы, стучал зубами и трясся. Красочные витрины магазинов не радовали его. Прослонявшись по центру, выпив безалкогольного, потому что другой из-за вина в нём ему продать не захотели, глинтвейна (напиток был на вкус как горячий сок или пунш, Птица выпил его, потому что хоть так хотел согреться, вливал в горло сладкий кипяток через силу, как в периоды простуды глотал противный сироп), он устал. Замёрз, вымотался, не знал, куда податься, снова некстати вспомнился ему Серёжин придурочный. Но Птица решительно мотнул головой. Превратится в ледяное изваяние, но ни за что, под страхом смерти и пыток не признает, что им с Серёжей эта гадина нужна. Ни за что! Умрёт, а не признает! И денег у него не осталось. Спустил на книжки по программированию. Потратил всё, чтобы сделать Серёже приятное. Он придёт и удивится, когда заглянет в ранец. Пусть учится, получает знания не из пособий «для чайников», а из качественной литературы. Птица брёл через ледяную пустыню Летнего сада, пиная снег, натягивал рукава свитера сильнее, слушал завывание ветра и подвывание ему не видевшего еду с прошлого дня желудка. Путь пролегал через набережную снова к Дворцовой, откуда началось его путешествие. Может, отчаявшись лелеял надежду Птица, те засранцы в форме ещё там, они заберут его к себе, станет менее холодно. Улицы опустели. Кто-то из редких прохожих упомянул, что уже девять вечера. Плохо дело, соображал Птица. До утра он превратится если не в Снегурочку, то в снеговика. Отклонившись от прежнего маршрута и теперь бесцельно блуждая вдоль домов, Птица подмечал людей с картонными табличками, где обозначалось, что им нужна еда или деньги. Какие-то прохожие бросали им мелочь, щедрились на бумажные купюры. Птица брезгливо морщил нос. Его чувство собственного достоинства не позволяло унижаться и клянчить. Птицу воротило, когда дети в «Радуге» расходились на истерики и слёзы, дозволяли помыкать собой ради сладости или минутной ласки. Серёжа часто вёл себя подобным образом до десяти лет. Птица таскал его за волосы, прикрикивал, портил рисунки, упорно вдалбливая в умную головушку, что они не ничтожества. Либо бьёшь, либо убегаешь, но избавь меня от мольбы, дозволяю тебе ныть, Тряпка, но не вымаливать, не падать на колени, за такое я тебя не то что за волосы оттаскаю на морозе, а вырву тебе клок волос и испорчу вещи, чтобы тебя потом надзирательницы по заднице ремнём как следует отхлестали за дурное поведение. «Но как же быть тогда?» — ответ всплыл в памяти воспоминанием, где он симулировал простуду, чтобы не идти фотографироваться. Как такое можно забыть? Оказавшись на Дворцовой площади, Птица зацепился взглядом за парочку, прогуливающуюся мимо Зимнего дворца. Молодой человек в чёрном утеплённом пальто с небрежно наброшенным через плечо шарфом в широкую клетку, ботинках почти до колен, словом, современный интеллигент, держал в одной руке зонт-трость, распахнув его над девушкой, а в другой откупоренную бутылку шампанского. Его спутница в лёгкой зелёной шубке с завитыми в идеальные локоны тёмными волосами крутилась рядом, удерживая в кожаных перчатках упаковку конфет. Птица снова почувствовал, как заурчало в животе, и прислонил к нему немеющую ладонь. У парочки есть еда и алкоголь, а у него голод. Пошевелив пока не отмороженными извилинами, Птица сложил одно с другим и направился к людям. Подойдя ближе, стал театрально всхлипывать и подтирать рукавом куртки невидимые слёзы, горько и болезненно вздыхая. План сработал. Парочка обратила на него внимание. — Вам нехорошо? — защебетала девушка с кукольным личиком. Она всмотрелась в его лицо, пробежалась бегло взглядом по вещам и добавила. — Где ваши родители? Вам нужно дать телефон, чтобы вы им позвонили? Птица судорожно выдохнул, вжал голову в плечи, скрючился, как будто готовился к удару, и произнёс, продолжая свой импровизированный спектакль: — Мои родители погибли в страшном пожаре неделю назад, меня забрал к себе дядя, ужасный человек, — из горла вырвались новые рыдания. — Он присвоил себе деньги моей семьи, присвоил меня. У меня нет дома, нет своего угла. Девушка напротив поджимала губы и, казалось, готова была расплакаться с минуты на минуту от слёзовыжимательной истории с трагичным концом. Птица понял, что пора сбавлять градус драмы, иначе ещё увяжется за ним. А он просто хочет есть и продегустировать содержимое выглядящей недешёвой бутылки. — Чем я могу вам помочь? — прошептала она. Её спутник явно подозревал неладное, недобро присматривался к нему, чуял шестым чувством обман, но не смел встрять. Дорожил спутницей и не хотел показаться чёрствым. — Не стоит, не нужно, я не хочу нагружать вас своими проблемами. Новый год — время для радости, извините, что порчу вам настроение, — шаг назад. Один, второй, третий. На четвёртом его обычно останавливали. — Погодите! Да, он снова оказался прав. Девушка в зелёной шубке с кукольным личиком взяла его за руку. — Пожалуйста, не молчите, скажите, что нужно сделать? — слёзно спросила она. Это оказалось ещё проще, чем разыгрывать простуду. Как иногда наивны люди. — Разве что, — жалостливо протянул Птица, — вы дадите мне немного конфет и позволите сделать хотя бы глоток из бутылки. Мои покойные родители любили эту марку, — главное, не ошибись, что там Волчок предлагал выпить под Новый год? — шампанского. Глоток этого шипучего нектара позволил бы мне оказаться чуть ближе к ним, а эти конфеты, — Птица указал рукой на коробку, не переставая всхлипывать, — я ел с родителями на шестой день рождения. Наша скромная квартира, — рука сделала дугу по воздуху, обрисовывая воображаемое пространство, — везде воздушные шарики, шоколадный торт, свечи, конфеты и вся семья в сборе. Девушка вздрогнула, выхватила бутылку шампанского у своего спутника и сунула в руки несчастному подростку вместе с коробкой конфет, сдерживая застывшие в подведённых чёрным уголках глаз крупицы слёз. «А деньги отдаст?» — но по ошарашенно-негодующему выражению лица кавалера, застывшему между граней «уйти тихо» и «я надеру тебе задницу, если попросишь у неё что-то ещё», осознал, что не следует. Свою благодетельницу Птица осыпал лестными похвалами, а про себя мысленно отмечал, что она отмазалась от нуждающегося в помощи сиротки с ворохом проблем, отдав ему бутылку алкоголя и закуску к нему. Она не помочь ему хотела, она стремилась удовлетворить своё раздутое эго, стать спасительницей для убогого нищенки без рода, как и Серёжина шавка использовала его, Тряпку, чтобы казаться крутым парнем, спасателем, каких любят, к каким подмазываются девушки. Серёжа для Волчка — инструмент. Он его использует, но сколько бы Птица не втолковывал это Серёже, тот наотрез не желал верить. А Птица нещадно бил по его слабости, задавал провокационные вопросы, отчего же, если всецело доверяешь ему, то в лоб не поинтересуешься, что его в тебе так цепляет, зачем ты ему сдался, что он исключительно с тобой и ни с кем более так тесно общается. О, Серёж, а как насчёт рассказать обо мне? Ты ведь уверен, что знаешь его на все сто процентов. Вперёд, познакомь нас, вместе посмотрим, как быстро он сбежит. Ах, нет, не сбежит, а останется из жалости выгоды защищать пользоваться твоей ущербностью, чтобы на твоём фоне выглядеть презентабельнее. Серёжа молча глотал обиду, чем Птица не переставал пользоваться, контролируя их жизнь.

***

И всё же вливать в себя половину бутылки сразу было крайне опрометчивой затеей. После выпитой пенящейся жижи ноги подволакивались, голова немного побаливала, мозг как будто вырубился. Перегрелся, как процессор в компьютере, пока в нём лазил Серёжа, и накрылся с концами. Конфеты закончились. В пустую голову лезла всякая ерунда. Как он вернётся в «Радугу» и с порога выкатит всем о своих похождениях, назовёт Цербершу Цербершей, выскажет Крысе, что о ней весь детдом шепчет, а потом выставит виноватым за своё поведение Волчка. Вот если бы он не бесил его утром, он бы не ушёл, не вляпался в проблемы и не напился бы. Он виноват! Точка! — Если в сердце чужом не найду ответа, неприятность эту, — напевал Птица, допивая остатки шампанского, — мы переживём. Грустно, что ты это не вспомнишь, Серёж, хотя тебе оно не надо, опять мямлить начнёшь. Да куда ты полез? Ты что обокрал кого-то? Нет, Серёж, — блаженно улыбался Птица, бормоча себе под нос, — это не я ту стерву обокрал, а она плохо берегла свой товар. Смотри в корень, птенчик, если бы это не сделал я, сделал бы человек похуже, приватизировал бы весь прилавок! Я молодец, я взял чуть, ик, чуть! А та девка, ну что, споила несовершеннолетнего, оставила помирать на морозе. Голову с плеч! — Птица расхохотался, махая рукой с бутылкой. — И её безразличному спутнику тоже! В кажущемся безлюдном переулке возле указателя со станцией метро «Адмиралтейская», он волей судьбы наткнулся на автомобиль полиции и упёрся взглядом в стоящих рядом людей в форме. Выпрямился, сделал два больших глотка из горлышка бутылки и растянул руки в распростёртых объятиях. — Только сегодня и только сейчас, господа, я сдаюсь вам, какой есть! Отрасследуйте же мои мотивы преступлений! — заголосил на всю улицу Птица. Полицейские возле машины как-то не поторопились взять его с поличным. Птица напряг зрение и заметил, что те тоже что-то выпивали. Дышали в сторону клубами ледяного воздуха, глотая нечто из термосов, явно не чай или кофе, после них бутербродами с мясом и солёными огурцами не закусывают. Охранники в «Радуге», если и напивались, то ели их, этот фрагмент памяти отчётливо промелькнул в янтарных глазах. «Ну что, уважаемые защитники режима, щас я вас научу, как работать», — Птица замахнулся бутылкой. Навёл прицел на одного из полицейских и кинул её. В следующий миг раздался треск разбившегося стекла. Затем закричала сигналка у служебной машины. Алкогольное наваждение отошло на второй план, когда Птица вытаращился на лобовое стекло. Полицейских он приманил к себе, но не совсем в том ключе, как планировал. Тело ещё не слушалось его. Птица запутался в ногах, грохнулся в снег, слушая крикливые визги сигналки. Сначала тени накрыли его, а затем и две широкие фигуры. Птица пополз назад, его начало потряхивать от накатившей паники. Теперь не убежать, не спрятаться, он разбил им стекло в машине, они ему что-нибудь сломают. Падай на бок, колени к груди, руками прикрой лицо, вторил он себе, как в детстве велел Серёже, если не успевал перехватить его у хулиганов. Одна из широких фигур склонилась над ним, и по обонянию резанул премерзотнейший запах спирта, щёлкнул и сомкнулся вокруг одного запястья железный обруч. Полицейский, не размениваясь на любезности, дёрнул его к себе и зарядил кулаком по лицу. Птица свалился в снег, ощутил хватку на волосах и задохнулся от того, как его обмакнули в сугроб, а затем швырнули на спину. Кровь потекла из носа, пачкая шею, капая на куртку. Дрожащими губами Птица пытался вытянуть из себя хоть слово, но язык заплетался, а животный страх лишал возможности мыслить здраво. Он ошибся. Они не помогут, привяжут к ближайшему столбу и бросят умирать. Стекло в служебной машине обходится нынче дороже человеческой жизни. — Пожалуйста, — с трудом выговорил Птица, когда его за наручник вынудили встать. Второй рукой мужчина в форме схватился за шарф, придушивая. Птица захрипел, попробовал ослабить хватку, но тогда его ударили ногой в колено, он вскрикнул, петля на шее затянулась сильнее. — Вот такие уроды и портят нам отчётность в последние дни декабря, — раздалось близко, но так далеко. Птица не соображал, потерялся в том, откуда ждать беды, почувствовал себя беззащитным как никогда прежде. Серёжу всегда защищали двое. Птица спасал себя сам. Сигналка кричала, полицейские посмеивались над ним, чувствуя свою полноправную власть над ситуацией, его душили его же шарфом. Он оказался абсолютно бессилен в сложившихся обстоятельствах. — А по-моему, её портят гондоны, ошибочно напялившие на себя полицейскую форму. В свете фонаря мелькнула третья тень. Проскочила по стене дома с коротким шелестом. Отголоски выпитого алкоголя добавили мистики, дорисовали тени перья. Комок снега влетел в лицо держащего Птицу полицейского, отчего тот отшатнулся, выпустив его. Второй снежный заряд был выпущен в напарника нападавшего, дезориентировав его. Птица слышал стук, как от удара, видел тень от нового снежка, разрываясь между желанием встать и бежать куда глаза глядят или сидеть смирно, дышать и задыхаться от резкого избытка кислорода, не возникать. Выбирать долго ему не довелось. Высокий силуэт в длинной шуршащей накидке, развевавшейся на ветру, подобно тому, как птицы взмахивают крыльями, поднял его за руку и потянул за собой в темноту переулка. Птица взбрыкнулся, дёрнулся, заозиравшись на полицейских. Один отплёвывался от крови, оказавшись впечатанным лицом в заполненный мелкими стёклами капот служебной машины. Второй, что лез к нему, стоял на ногах и тупо смотрел в их сторону. Что-то щёлкнуло. Птицу с удвоенной силой стали затягивать во мрак. Он отпирался, вырывался, пока не сообразил, что спаситель, показавшийся из какого-то потустороннего мира, в реальном он бы прошёл мимо и глазом не повёл при звуках ударов и мерзостном гоготании цепных псов закона, пристегнул себя к нему наручником. Вот тогда дилемма с тем, быть ему с наглухо отбитыми ублюдками или последовать за тем, кто нагнул одного грузной тушей через капот машины, а второго забросал снегом, разрешилась сама собой. Птица поддался, побежал следом за своим спасителем-похитителем, в процентном соотношении разобраться в этом вопросе ему не предоставлялось ни малейшего шанса. Второй раз за день пришлось делать ноги от полиции. Тень тащила его по узким проулкам между домами, в которых слабо горели лампы в окнах квартир. Птица бежал, понимая, что если остановится, то свалится в сугроб и будет лежать так несколько часов, восстанавливая силы. — Ну, вроде теперь отстанут. Живой? Ничего тебе не сломали? При тусклом свете фонаря тень от капюшона кофты полностью скрывала лицо высокого спасителя-похитителя. Он опустил его, когда, оглядевшись по сторонам, определил, что опасность их миновала. Со строгого, как бы высеченного из мрамора, подобно ликам скульптур Итальянского Возрождения, лица на него смотрели внимательные и в то же время настороженные светлые серо-голубые глаза. Кроме них на лице, обрамлённом едва вьющимися тёмными волосами, подбрасывающими ассоциации со знаменитой статуей Давида Микеланджело, выразительно выделялись нахмуренные брови с необычными зигзагами, как молниями, на концах. То ли из-за бега на холоде, то ли из-за простуды голос у него был с хрипотцой, не охрипший, а именно низкий, бархатный, как у ворона. А длинной накидкой, напоминающей собранные вместе массивные крылья, оказался тонкий не по зимней стуже светло-песочного цвета плащ. — А вы со всеми через наручники знакомитесь или только с теми, кого избивают? Незнакомец с колоритными бровями и звучным голосом чуть улыбнулся. Он нагнулся, набрал в красные от мороза ладони снега и протянул ему. Птица в непонимании уставился на него, но послушно взял предложенное. — Приложи к носу, кровь быстрее остановится, отёк меньше будет, — объяснили ему. — У меня есть знакомая, медсестра. Неподалёку живёт, покажем-ка тебя ей от греха подальше. И прежде чем Птица успел бы праведно возмутиться, устроив одну ладонь со снегом на уровне переносицы, что с места без объяснений не сдвинется, его уже потащили за собой. Птица предполагал, возможно, всё не так уж и плохо. Он не останется один на улице, и его не изобьют, но привитая себе привычка не доверять кому попало всё равно била тревогу и призывала видеть в спасителе похитителя, чьи умыслы будут похлеще, чем у недоумков в форме. Господи, он додумался оглушить одного броском снежка в голову! И это сработало!