Новый год для Птицы

Они снова устроились на скамейке. Волков закутался в кожанку и поверх неё накинул красную парку, а Дима упрямился, отпирался и только благодаря его уговорам согласился надеть чёрный вязаный жилет поверх одолженной на неоговоренный срок футболки. — В марте прошлого года, когда на улицах ещё оставался лежать снег, но уже пошли первые дожди, в нашем доме поселилась необычная девушка. Никто не знал, откуда она, кто она такая, и в какой квартире живёт. Соседи по лестничной площадке вообще полагали, что она к кому-то ходит, но этажом выше заверяли — нет, официально заселилась, выкупила жилплощадь. Я слышал о ней от других соседей. Что она днями пропадает, а если и появляется, то либо рано утром, когда Пётр Васильевич, сосед с пятого этажа, выводит на прогулку свою болонку Теффи, и та громко лает во дворе. Либо поздно ночью, когда Иван Константинович, сторож сетевого магазинчика возле нашего дома, выходит на смены. Она приезжает на красном мотоцикле, бросает его на бордюре. Галина Фёдоровна — наша управдома предупредила меня, что соседка новая — неприятная особа, даже есть в ней зерно бандитизма. Галина Фёдоровна после встречи с ней потеряла бумажник, браслет и перчатки. Да и описала её как девушку с низкой социальной ответственностью, которой не мешало бы помыть рот с мылом. — Реально проституткой назвала? Дима осёкся и выдержал паузу в долгие три минуты. Вновь смотрел на Олега пристально немигающим взглядом и сохранял молчание. — Девушкой с низкой социальной ответственностью и грязным языком, — вкладывая недовольство в каждое слово, нехотя повторил Волков. Дима просиял улыбкой. — Галина Фёдоровна хоть и старой закалки, однако бдительно следит за порядком в доме. Она у нас как второй участковый. Когда кого-то топят или громко играет Коля, барабанщик с четвёртого этажа, или Стас со второго курса колледжа со своей компанией на шестом устроили вечеринку, она тут как тут. Наверно, это больше хорошо, чем плохо, порядок должен быть всегда и везде, вот она и призывает его соблюдать. А эта новая соседка потихоньку стала разрушать старый уклад, поэтому Галина Фёдоровна на неё и взъелась. Она и на нас с Верой иногда покрикивала, когда мы были помладше и шалости устраивали — доставали её Леопольда, мейн-куна, огромного-огромного котищу, и цветы срывали, которые она на клумбах во дворе выращивает. Мама пару раз нас с ней оставляла, не брала по магазинам, потому что Вере совсем не нравились столпотворения, а я приставал к незнакомцам. У Галины Фёдоровны родственники во Владивостоке — дети, внуки, в Петербурге никого. Она не уезжает, потому что говорит, что очень любит город, не видит для себя жизни где-нибудь ещё. Она добрая, по-настоящему, добрая, но строгая и чёрствой кажется, но это если её близко не знать. — Погоди разгоняться, — перебил Олег. — Ты про гром рассказать хотел, а не пересказать подноготную всех своих соседей. — И тебя с подноготной смутила низкая социальная ответственность? — перехватил слово Дима. — Гром будет, скоро, — пообещал он. — Я тебя к этому и подвожу. Ты соседку-то представил? — Ну, — вдумчиво протянул Олег. — Есть наброски. Из слов соседей складывался достаточно яркий образ. Облегающая одежда с глубоким вырезом на груди, при этом вместо туфель ботинки или сапоги, чтобы нога устойчиво вставала при торможении мотоцикла. Солнечные очки, как у шпионки, скрывающей лицо. А может, она и была ею? Выкупила ничем не примечательную квартиру, пропадала сутками, соседи о ней и её делах не были осведомлены. — Как-то так вышло, что я поздно возвращался домой из художки. Зашёл в лифт и уже нажал кнопку этажа, как в закрывающиеся двери втиснулась девушка. Волосы ниже лопаток взметнулись алым пламенем, глаза холодные, не такие холодные, как у тебя, но голубые, не синие. «Кого-то она мне напоминает», — подумал Олег, но не перебил.  — Высокая, в закрытом чёрном костюме с красной с жёлтой вставкой курткой поверх него и ранцем за спиной. Она тогда что-то невнятно бормотала под нос, проверяла почту в телефоне, а когда я выходил из лифта — окликнула и сказала, что мы с ней не виделись. И это как будто подкрепило все мои опасения и предубеждения соседей насчёт неё. Да кому ты сдался, чертёнок? Радуйся, если до совершеннолетия не сядешь и не сопьёшься. Русский? Моя твоя понимать? Кто в музей ходит не экспонаты портить, а культурно обогащаться, чего таким, как ты, никогда не понять. Твоя высота — вот, что поистине низко. А я поплачусь, родителям поплачусь. Волков смотрел в крохотные стёкла разбитых очков и видел себя — с запёкшейся кровью на костяшках, держащего нож над шеей спящего парня, униженного шавкой в полицейской форме, издевающегося над ничего не сделавшим ему Димой. Проблемный детдомовец с разрушенным до руин прошлым, рушащемся настоящем, лишённый будущего. — Родители говорили нам с Верой не подходить к незнакомцам, если те странно себя ведут, смотрятся угрожающе или, наоборот, чересчур приветливы, хотя внешне от них исходит скрытая опасность. Мне особенно часто это повторяли. Как-то гостили в деревне, дедушка проронил шутку, что если бы не Верины слёзы, то меня бы давно объявили пропавшим без вести. Я много чего наслушался про соседку и держался от неё на расстоянии. Волк, отозвался громкий голос Макса. Ни Волков, ни Олег, а Волк вместо человеческого имени. Сражаясь за право жить без боли и унижений, он терял себя, растворялся в чужих россказнях, подкреплял их своим поведением. Ходячее недоразумение, хулиган без роду и племени, недоэкономист, а рядом с ним будущий художник, любящий брат, успешный в спорте, в учёбе, которого любили учителя, наверняка и одноклассники тоже, который умел оказывать первую помощь и разбирался в музыке получше него, раз был в курсе, что такое софт-рок. Как Макс подкалывал порой и недоумевал, за каким хреном Волк возился с полоумным рыжим выскочкой, так и Олег готов был задаться вопросом — почему Дима всё ещё с ним разговаривал? Из сочувствия? Жалости? Весь его внешний вид кричал: «Не трогай, укушу!» Решётка в ментовке и сломанные очки были тому прямым подтверждением. — Но меня по-прежнему одолевало желание узнать её. Я считал несправедливым то, что её воспринимали чуть ли не корнем зла. Вешали на неё кражи, хотя это никак и никто не подтвердил! Я то же в музее почувствовал, когда впервые увидел, — Дима потянулся к ранцу и достал из него альбом. Открыл, полистал, очень близко поднося его к лицу и щурясь, и вдруг остановился на очередном рисунке, — тебя. Дима подкатил альбом к Волкову. На развороте Олег узнал себя. Сдвоенный кулон на шее, задумчивый взгляд, растрёпанные волосы, острые линии лица, вздёрнутая правая бровь и полуулыбка без оскала. Он улыбался девушке с розовыми волосами, вероятно, тогда Дима и застал его. — Полистай, если хочешь, но будь морально готов к тому, что это не академический рисунок. Зарисовки на скорую руку, — в голосе преобладала неуверенность. Дима тянул руку в сторону альбома и одёргивал себя, не забирал. — Я сдавал одежду в гардероб, когда увидел, как тебя охранник перепроверял. Просил карманы выворачивать, сам в них лез. А в музее на тебя старушки из смотрительниц оглядывались. Именно на тебя, не на других. Я к одной подошёл и начал на неё смотреть в упор. Она сразу встрепенулась, стала поправлять блузку и пиджак, прятать взгляд, а потом попросила, чтобы я перестал, ей некомфортно было. Я спросил, почему она тогда не перестаёт смотреть на тебя. Она ответила, потому что по тебе видно, что ты способен что-нибудь учинить, картину испортить. И тут я говорю: «По вам тоже», — Дима вдруг сделал паузу и зарделся, понурив голову. — Это было грубо, да, мне не следовало ей грубить, но меня так разозлило, что она возомнила, будто ей можно ярлыки навешивать. «Выходит, ты не первый раз меня спасаешь?» — на альбомных листах то тут, то там были изображены он и хиппи-панк с розовыми волосами. Дима почему-то сделал несколько зарисовок, где он с девушкой-юлой вдвоём. На одной из них и вовсе зачем-то вместе нормальных зрачков нарисовал сердечки. Стоило бы у него спросить, что всё это значит. Олег касался края бумаги, чтобы не размазать, не испортить объёмные, не такие, как геометрические фигуры, но и не плоские, а с прорисованными тенями узнаваемые лица. — Стоишь на защите моих чести и достоинства, — произнёс Волков, и прежде, чем Дима углядел бы в этом нотки иронии, заметил. — Знаешь, хоть за твоей спиной поместится ровно половина меня, — когда Олег только сказал это, Дима скрестил руки на груди и поднял голову, прищурившись, — а за ней спокойно, — но взгляд зелёных глаз оставался тяжёлым, губы подрагивали, как будто он собирался что-то сказать, но ему не хватало смелости. — Ты ещё раз извини, что обидел, — выдержав паузу, наконец осилил непроизносимые слова Дима. — Меня задело то, что я вроде как объяснял той смотрительнице, что ты никакой не нарушитель, а потом ты забрал мой альбом, начал докапываться, вёл себя неприятно, когда нас только доставили сюда. Да и эта сорванная встреча с педагогом… — Да уж, — пошелестев альбомными листами, согласился Олег. — Я перед тобой тоже виноват. Ты помогаешь, а я всем своим видом спускаю на самотёк твои старания. Дима качнулся в его сторону, легонько поддев плечом. Волков едва приподнял уголки рта и повторил за ним жест. Если он всё правильно понял, то между ними официально наступил мир. — Ты не отвлекайся, — хмыкнул Волков, — остановился на соседке, продолжай с неё. С некоторой заминкой Дима повёл рассказ: — Я стал приходить поздно, надеялся, что снова её встречу, ведь я так и не смог понять, где она живёт. С первыми грозами она начала чаще пропадать, я об этом от соседей слышал. А потооом, — на понижении голоса сказал Дима, как-то пригнулся, упёрся ладонями в скамейку, — потоом, — забарабанил пальцами по дереву. — Ну, что? Что потом? — в нетерпении поддержал его Олег. — Потоом, — в третий раз совсем тихо повторил Дима. Волкову пришлось отползти назад, чтобы выставить локти на скамейку, опустившись ближе к нему. Вот тебе и прелести разницы в росте. Мелкий Дима, а складывается в три погибели он! Дима резво хлопнул ладонями по скамейке, подскочил, взобравшись на неё с ногами и проголосил: — Небо заволокли густые тучи, сверкнуло вдалеке, и грянул гром! — Дима размахивал руками, тянул их к потолку и резко разводил в стороны, видимо, так пытаясь изобразить всю силу и мощь непогоды. — И в этом громе раздался вой! И вой этот был так отчётливо слышен, что волна жути прокатилась по этажам! Олег плотнее укрылся красной паркой, затаив дыхание. — Под громовые раскаты он усиливался! Казалось, сам этот гром и есть неведомое воющее существо, ветер, по его велению влетевший в многоквартирный дом через окно и продолживший выть. Всю неделю были грозы, был и вой. Я убегал в школу с ним и к нему же возвращался. Соседи в подъезде перепугались погодного зверя. Теффи перестала тявкать и спускалась по ступенькам, поджимая хвост и трясясь, как и её ни разу не пугливый хозяин. Прекратились музыкальные сиесты, студенты не веселились, — нагнетал Дима. — О таинственной соседке все внезапно перестали шептаться. Но я о ней ни на секунду не забывал, я подумал, — Дима плюхнулся обратно на скамейку, — что если она и этот вой могут быть связаны? Я не верю в сверхъестественные штуки, а в то, что загадочная соседка привезла с собой собаку или кого-то покрупнее, верю с большой охотой. Дима говорил, как во что бы то ни было решил расследовать дело с воем и девушкой. Он обошёл всех соседей, повторно поинтересовался, не могут ли они точно назвать номер квартиры или этаж, откуда раздавался вой. Уточнял у управдома детали чудовищного посягательства мистического животного на тишину. Спрашивал у Петра Васильевича, способна ли Теффи взять след. Тогда же, поглядев на продрогшую болонку, вдруг понял, что ему не помешает помощь извне. Так своими уговорами и поддержкой Галины Фёдоровны к преступлению против общественного покоя удалось привлечь участкового. — В один из обходов я нашёл эту квартиру, с завыванием. Дверь была не заперта, приоткрыта. Мне следовало позвать Михаила Юрьевича, участкового, но в тот миг мне так захотелось раскрыть тайну самому, что я не стал его дожидаться. Потянулся к ручке, чувствуя себя настоящим детективом, чьи поиски обвенчались небывалым успехом. Я повернул её, и на меня из темноты уставились два горящих глаза. Я вспомнил «Собаку Баскервилей» Конан Дойля. Пса, не чудовище, обмазанного белым фосфором, который светился. Но когда я возвращал взгляд к этому существу, мысли о собаке стирались напрочь. Огромное, — Дима рукой коснулся пола и задрал её выше своей головы. — Два полыхающих огня. — Затем изобразил пальцами нечто круглое, напомнившее Олегу окуляры бинокля. А ещё те же сломанные им очки. — Я попятился к лестнице и вдруг! Аррр! Волков отпрянул, когда Дима бросился на него, угрожающе сжав ладони так, как будто выпустил когти и хотел ими вцепиться в его лицо. — Оно бросилось на меня! Я от него, оно ко мне! — Дима говорил быстро, не успевая перевести дыхание. — Я кинулся бежать. Забыл про лифт, рвался, минуя лестничные пролёты, на улицу. Уже на выходе это существо обогнало меня. Оно было чудовищно огромным. Серый, уши стоят, хвост опущен, а какие клыки! Я застыл в парадной. Во дворе стояли Михаил Юрьевич с Галиной Фёдоровной. Мне требовалось закричать, предупредить их, но горло по-прежнему саднило от застрявшего в нём вскрика. К счастью, они и без меня его увидели. Галина Фёдоровна вскричала: «Боже, волк! Волк!» Она бездумно повторяла это слово в мандраже и трясла рукой. Серый зверь рычал, застыв между ними и мной. Михаил Юрьевич достал пистолет. Олегу показалось, будто он слышал, как прогремел выстрел. Он вздрогнул и крепко зажмурился. — Он его, — последнее слово Волков не произнёс, поражённый развязкой. Как он представлял оружие у мента с мордой овчарки, что тот использует его на нём, закрыв в допросной, так же отчётливо вообразил пулю, сразившую непонятного вида собаку насмерть. Что помешает ему в следующий раз без разбирательств выстрелить в него? И ведь он морально был к этому готов, что попади он ментам снова, и те без суда и следствия с ним расправятся, будто им за это что-то будет. — И ты стоял в стороне и ничего не сделал? Но Дима не снимал с лица лёгкой улыбки. Взял его за руку и не разрывал их зрительной связи. Снова начинал светиться, согревая исходящим от себя светом, точно в их камеру, где царила вечная стужа, заглянуло солнце, растопив многолетние льды. — Я помню, — не выпуская его руку из своей, заговорил Дима, — как схватил камень, которым подпирали дверь из-за барахлящего домофона, и швырнул его в полицейскую машину старого образца. На ней ещё было написано «милиция», закон вступил в силу недавно, её не успели переименовать. Помню, как Михаил Юрьевич выстрелил в небо, помню, как существо отмерло, сорвалось с места и кинулось вперёд. Бабах! Прозвучал второй выстрел. Бабах! Третий. Бабах! Четвёртый. Бабах! И пятый. Ни одна не попала в него, не оцарапала густой мех. Михаил Юрьевич мазал под шум сработавшей сигнализации, а зверь уворачивался от пуль на бегу. Он вырвался на оживлённую улицу. Я рванул за ним. Волков крепче сжал свободной ладонью рисунки, отполз чуть к стенке и снова опустился ниже, выжидающе посмотрел на Диму. Тот как прочитал его мысли и похлопал ладонью по коленям, позволяя устроить на них голову. Он рассказывал, как одолжил велосипед у какого-то прохожего, бросившись в погоню за животным. Невзирая на людей вокруг, красные огни светофоров и мельтешащие туда-сюда машины, он продолжал преследование. — Я тогда ни о чём другом думать не мог, кроме как о том, что если я ничего не предприму, то зверь погибнет. На него направили пистолет, а он лапами как в землю врос. Никогда, — Дима потряс его за плечи, — никогда не стой столбом, если тебя берут под прицел! Я могу не успеть выскочить из-за угла и прокричать — отомри! — Теперь если попаду в передрягу, представлю тебя, требующего двигаться, — отшутился Волков. — Рисковал, чтобы спасти страшное чудовище? Оно тебя напугало, эту домоуправщицу с ментом, но ты за него заступился. — Я ведь его выпустил, да и этот гром с молниями, а здесь ещё соседи с оружием. Он никого не кусал, не нападал, он лишь защищался. «Он лишь защищался», — и знал бы Дима, что эти три слова по значимости стояли в одном ряду с мин сине яратам. Дима поведал о том, как соорудил из своей куртки лассо и использовал его в качестве ошейника-поводка. Приманил зверя к себе купленной на улице сосиской в тесте и вёл за обёрнутую вокруг мощной шеи петлю обратно во двор. Тогда-то и объявилась загадочная девушка. Как он и предполагал, она оказалась хозяйкой. Довольно резкой в выражениях. Когда он поделился с ней информацией о произошедшем, она заявила участковому, что если он ещё раз тронет её пса, то она вырежет из его груди сердце и подожжёт. — Ника это на эмоциях, она бы точно так не поступила, — поспешил оправдать её Дима. Но Олег так не думал. У неё собаку чуть не убили — достойная причина желать менту смерти, эмоции вовсе ни при чём. — Мы с ней поговорили. Я втолковал ей, что Михаил Юрьевич начал стрелять, потому что он полицейский, и в его обязанности входит защита граждан, Галины Фёдоровны и других жильцов дома, которые находились во дворе. А пёс и правда имел схожие черты с диким животным. Чайкина успокоилась, но не удержалась и ночью проколола шины служебного автомобиля Михаила Юрьевича. Я когда узнал про это, спросил у неё прямо — ты сделала? Ника, ничуть не краснея, с гордостью заявила — да, — а это уже стало для Волкова неожиданностью. Грозилась сердце выжечь, а по итогу колёса испортила. Выходит, Дима очень ловко умел переубеждать. Или Ника так не хотела расстраивать спасителя своей собаки, поэтому воздержалась от кровавой расплаты. — А у неё родственников, случаем, нет? — дождавшись подходящего момента, поинтересовался Волков. — Ника — сирота. Своих родителей она не знает. Помнит из детства, что её подобрала к себе цирковая труппа. Какое-то время она ходила по канату и акробатничала. Сейчас у неё, кроме собаки, никого нет, а если бы она что-нибудь серьёзное учинила Михаилу Юрьевичу, то и с четвероногим другом рассталась бы, — на тон тише поделился Дима. Говорил он натянуто, опасливо, будто сообщал о чём-то, что могло его травмировать. — Она ездила со мной в больницу, куда днём привезли пострадавших в ДТП. Машины врезались, когда я пересекал дорогу на красный. Ника оплатила водителям лечение, а я извинился и оставил свой номер телефона и номера родителей, готовился к тому, что на меня напишут заявление или выставят родителям счёт за ремонт автомобиля. Но они отмахнулись. Похоже, деньги Ники покрывали все их расходы. А ещё Михаил Юрьевич велосипед забрал до появления его владельца. А Ника указала мне, где в подъезде найти пропавшие у Галины Фёдоровны бумажник, браслет и перчатки. — Всё же она украла? — с досадой спросил Волков. Он почувствовал стыд за девушку. Дима не верил сплетням про неё, а она их подтвердила. — Ты её к менту отвёл? — Ника сказала, что когда ребёнком обижалась на циркачей, то забирала и прятала их вещи. Она созналась про пропажи и позволила мне всё вернуть, — без утайки проговорил Дима. — Я о ней ни Галине Фёдоровне, ни Михаилу Юрьевичу, ни кому-либо другому из нашего дома не проболтался. — Но почему? — смутился Олег. — Это воровство. — Воровство — это когда чужое себе присваиваешь, как ты мой альбом. Я уже не обижаюсь, честно, — повторился Дима, — привожу, как пример. Ника же не присвоила, оставила в подъезде. Она поступила неправильно, но исправилась. Галина Фёдоровна признала, что зря на неё думала, извинилась перед Никой за то, что была груба с ней. Я поэтому и не рассказал. Все бы всё не так поняли и снова переругались. В общем, — он хлопнул в ладоши, — вот мы и познакомились из-за грома. И с тобой сможем, если ты перестанешь молчать и что-нибудь о себе расскажешь. Ну вот, забыл о главной просьбе, и Дима напомнил. С языка уже готовились сорваться отговорки и аргументы в том, что из Димы получается отличный рассказчик. Волков правда так считал. Несмотря на свою связь с художкой, Дима сыпал историями о людях, а не о скучных полотнах, которыми принято восхищаться. Его бесконечная болтовня не утомляла, не вгоняла в сон, а походила на американские горки с медленными подъёмами, от которых начинало в предвкушении тянуть низ живота, резкими падениями и мёртвыми петлями в середине, заставляющими сердце неистово колотиться и просить продолжения. Единственный недостаток — иногда Дима слишком разгонялся и начинал тараторить, из-за чего голова Олега шла кругом от избытка информации, поступающей в неё за раз. — А может, лучше, — начал Волков, но понял по скрещенным рукам Димы — не проканает. — У меня тоже собака была. Лабрадор. Лаки. — Лабрадоры охранять умеют? Они разве не милые семейные собачки? — поразился Дима. Всё бы ничего, да улыбаться он совсем перестал, выглядел серьёзнее. — Просто милые собачки, — исправился он. — Одна из которых вас охраняла в «Радуге», да? Что окончательно выдало его. Олег догадался, в чём дело. — Дети в детдомах не рождаются, это не роддом, — пытаясь говорить ровнее, объяснил разницу Волков. Дима не знал, заверил себя Олег, и это нормально, не везде ему быть ходячей энциклопедией. — Их туда свозят. Бывает, когда осиротеют, а бывает, что и при живых родителях. Забирают из семьи и поселяют с другими брошенками. Я жил с мамой и папой, ходил в школу, занимался лёгкой атлетикой, играл с друзьями во дворе, дурачился с собакой, мечтал. Мы с родителями вместе выбирались на природу, гуляли в парках с Лаки, папа обучал его командам, помогал мне найти с ним контакт, чтобы он слушался меня и не рвался с поводка. Мы вместе готовили, Лаки тогда бегал под ногами, скулил, выпрашивая угощения, и размахивал своим хвостом-пропеллером, мы собирались за столом и делились новостями. Меня поддерживали, с папой я мог обсудить музыку, у мамы перенимал умения готовить, мне нравилось, а ей меньше хлопот по дому. Мне обещали, что в двенадцать меня отдадут в музыкалку, за год до этого подарили гитару. Я готовился, учил ноты, вызубрил всю нотную грамоту вдоль и поперёк, помнил, как настроить инструмент без справочника с обозначениями струн и ладов. И знаешь, что? В двенадцать меня изъяли из семьи. У школы отловили, как дворнягу, да и сдали в приют. Я сбегал, не раз, не два, постоянно. Верил, что это ошибка, что меня обязательно заберут. Не забрали. Я видел нашу квартиру — её всю оцепили жёлтыми лентами, на полу были какие-то тёмные пятна. Я урвал одну вещицу, — Волков потряс кулон на шее, — да обратно вернулся. Присел на шею, как ты сказал, налогоплательщиков. Всё это время смотря стеклянными глазами перед собой, Олег поднял их на Диму. Он молчал, не издавал ни звука, пока по его щекам струились слёзы. Последний раз Волков замечал за ним подобную реакцию, когда он перепугался после рассказа о сестре и прятался от него под капюшоном красной парки. Но ведь это сестра, а это всего лишь он, по сути, никто ему. Хотя нет, он тот, из-за кого Дима пятый час торчал в ментовке, а мог бы позаниматься с педагогом, у которого занятия на месяцы вперёд расписаны. — Ты чего плачешь? — в недоумении покосился на него Олег. Дима ответил без заминки одной краткой фразой: — Потому что у тебя ни слезинки. Улавливая реакции друг друга с полужеста, понимая по мимике или интонации, они всё равно оставались как будто чужаками. Пусть их миры соприкоснулись в одной клетке, но всё нажитое и приобретённое провоцировало недопонимания. Заставляло Олега думать, что ему не найдётся места в той реальности, из которой его вырвали, но в которой жил Дима. Так часто плюя на то, каким его видели другие воспитанники «Радуги», клича Волком, сторонясь, он испугался, что Дима увидит его таким же после его слов о семье. Ненужного, никчёмного. Странно, но возле Серёжи страха не было, отдавало желчью в горле от обмана и лёгкой игры в порядочного сиротку, а не страх всея детдома. Но с Разумовским он выживал, а с Димой заново учился жить. — Как зовут собаку Ники? — попробовал разбавить затянувшееся молчание Олег. — Давай ты о ней, а я своём пушистом Везении расскажу? Тебе в копилку знаний — лабрадоры из охотничьих пород, милые, но недооценивать не стоит. Уток они хоть на суше, хоть в воде гоняют.

***

Собаку звали Македонский. Волков вспомнил из курса истории Александра III Великого — царя Македонии, выдающегося полководца. Его завоевания включали персидскую империю Ахеменидов, Анатолию, Финикию, Иудею, Египет, Бактрию, Месопотамию и другие, в том числе и Сирию. Интересно, а Дима об этом его достижении знал? Олег не спросил, внемля просьбе художника отстать от Сирии и всему, что к ней прилегало в его присутствии. Македонский (сокращать имя до Мак Чайкина строго запретила. Это напоминало ей о работе), со слов Ники, был метисом сибирского хаски и аляскинского маламута. Тело мощное, лапы крепкие, тяжёлый (целых пятьдесят два килограмма счастья), как маламут, но с менее густой серой шерстью, вытянутой мордой и озорным характером, как у хаски. Крупный пёс с гетерохромией — один глаз у него был карий, другой — голубой, что свойственно породе хаски. Македонский почти не лаял, выл, завывал и издавал похожие на вой звуки. — Мой весил на двадцать килограммов меньше, — послушав Диму, добавил Олег. — Представляю, как его, наверно, тяжело на поводке держать. Эта махина если с места сорвётся — протащит по всей округе, и никак ты её не остановишь. — Разве что будешь бежать рядом все двадцать километров без остановок, семь дней в неделю, каждый день в шесть утра и шесть вечера, иначе непрерывный вой, перерастающий в крик пожарной сирены, и перевёрнутая вверх дном квартира обеспечены. С ездовыми собаками по-другому не уживёшься, — тяжело вздохнув, дополнил Дима. Вот оказывается почему после встречи с Никой его начали отправлять бегать эстафеты и участвовать в других спортивных состязаниях от школы. — Вера не так спортом увлекается, но весит меньше. Македонский почти или уже в одной весовой категории со мной, и это не ожирение, в ветклинике подтвердили. Специально водил его по кинологам, чтобы получить точную информацию от ветеринара. Он, как и Михаил Юрьевич, весь наш многоквартирный дом и прохожие за его стенами были не уверены, что Македонский собака, а не… — Волк? — подхватил Олег. К горлу подкатил колючий ком. — Ты бы относился к нему иначе, если бы это подтвердилось? Собаки тебе больше нравятся? Зачем ты начал в этом разбираться? Волков не заметил, как поднялся и уже сидел возле Димы, забрасывая его вопросами. Слишком остро и близко к себе воспринял тему. — Ника внезапно уехала через пару дней после нашего знакомства, — но он не отсел от него, хотя и рассматривал с интересом и долей подозрительности, как пытался сообразить, отчего его вдруг так пробило на вопросы. — Она то ли археолог, то ли переводчик в экспедиции, поэтому ей потребовалось срочно покинуть страну. Ника попросила меня присмотреть за её квартирой и Македонским. Весной между утренними и вечерними прогулками я ещё забегал проведать его, оставался с ним в грозы, наводя уборку в квартире, поливая растения, вычёсывал часами, когда он начал линять, а на лето зажил на две квартиры. Мама всё равно считала, что я к папе в Москву на каникулы уехал, папа думал, что со мной всё нормально, а Вера им ничего не рассказала про мои перебежки между квартирами и меня не спрашивала, где я пропадаю. С тех пор как я встретил Македонского и Нику, мы мало общались. Как я и сказал, Македонского воспринимали с враждебностью, а в ветклинике встречали с осторожностью. Ветеринар несколько раз осматривал клыки, когти, подушечки лап, заострял внимание на опущенном хвосте, Македонский им почти не шевелил на приёме. Он боялся, нас принимали в грозу, но остального это не отменяло. И тогда я вместе с ним отправился добывать доказательства о его отношении к собакам. Чайкина ведь этими бумагами не располагала, хотя имела на руках документы о прививках Македонского. Может, щенком его проще было на них водить, чем когда он подрос. — Ты не ответил, — настойчиво перебил Олег. — Именно тебе почему это было важно? Ты его боялся? Что он тебя цапнет? Укусит? Вдруг он бешеный и нападёт на тебя, да? Волков опять замолчал, не дождался, пока Дима от него отсядет, и первым отодвинулся подальше. — Я читал про волков, — признался Дима, смотря на него с растущей озадаченностью и переводя взгляд на носки торчащих из-под помятых чёрных брюк кед. — Что они едят, как устроена их жизнь в стае, сколько им нужно двигаться. Четыре килограмма мяса в день, представляешь? — он вскинул руки. — Это не то же, что кормить собаку, измеряя порцию в граммах. Это как поселить в квартире ворону, которая по своей природе хищник и падальщик, и давать ей корм для волнистых попугайчиков. Не знаю, конечно, какой безумец согласится жить с этой пакостливой кричалкой-вопилкой, но ворона быстро устроит листопад из перьев после месяца на подобной диете. Да и если Македонский заболеет, куда его отводить? Хищных птиц, например, орнитологи принимают, а не обычные ветеринары. — Допустим, — Олег мысленно досчитал до десяти. Обычно он произносил максимум фраз пять в день, а в остальное время соглашался. И страшно, и до охоты тяжело было сдержать поток слов, когда тебя захотели услышать. — Узнал ты, что это собака. В ветке примут, а как быть с улицей и соседями? Другими собаками? Лаки обожал дурить со взрослым далматинцем из соседнего двора и щенком овчарки. Болонка со сторожем вряд ли остались в восторге. — Мы их переубедили, — оптимистично заключил Дима. — Теффи ещё побаивается Македонского, но её хозяин его уважает. Но поиграть нам, да, — с тяжестью в голосе согласился он, — редко с кем-то удаётся. Македонский готов гоняться хоть с таксой, хоть с сенбернаром, но носится и перетягивает свои игрушки со мной. Другие собаководы, когда видят его, переходят со своими питомцами на противоположную сторону улицы или уходят из парка. И это была ещё одна причина доказать им — Македонский — ласковая, ручная, совсем не агрессивная, хоть и временами упрямая собака! Волкова снова тянуло возразить и на аргумент Димы подобрать с десяток контраргументов, переспорив его в вопросе рациональности такого подхода. Но когда он начал говорить, как принялся адаптировать пса к людям, но в то же время и их подводить к мирному знакомству, все возражения отпали, были недовольства, но и они сглаживались. Чтобы гулять с Македонским по людным улицам, Дима купил ему намордник, но он сменил тугой ошейник на шлейку, чтобы не душить пса, обеими руками держа поводок, когда тот снова рвался познакомиться с мимо проходящей собакой. — Первые десять прогулок я чувствовал, будто выгуливают меня — крадут одеяло, бьют хвостом, оглушительным воем выгоняют на утренний марафонский забег, после которого не то что ног не чувствуешь, а видишь свет в конце тоннеля. Не знаю, как Ника с ним управлялась, но он у меня долго учился ходить рядом, — будто в подтверждение этому Дима устало потёр виски. — Пришлось забросить привычку рисовать до поздней ночи и ложиться под утро. В лесопарках он отпускал его без намордника, убедившись, что они никого не потревожат. Однажды, правда, когда они возвращались домой, им навстречу без поводка бежал крикливый белый шпиц, а его хозяйка шла позади, выдувая огромные розовые пузыри из жвачки, наматывала прядь волос на палец. Выгуливала она своего маленького питомца в облегающем платье и высоких сапогах на каблуке. Македонский, как всегда, был в наморднике и на поводке. Шпиц нарезал вокруг него круги, тявкал и грозился цапнуть. Дима сделал замечание его владелице, напомнил об общепринятом правиле выгула собак любых пород в условиях города — поводок и ошейник для маленьких, то же и бонусом намордник для крупных пород. Девушка его проигнорировала. Они всей компанией ждали зелёного сигнала светофора. Шпиц тявкал и бросался на Македонского, Дима снова безуспешно просил проконтролировать собаку, девушка отмахивалась. Вдруг Македонский поднял лапу и отшвырнул назойливого шпица, будто ударил по резиновому мячику и тот резво поскакал по тротуару. Девушка завозмущалась и начала осыпать угрозами Диму. Заявила, что вызовет полицию. Дима погладил Македонского по холке и спокойно согласился. Приедут и выпишут ей штраф за отсутствие поводка. Видимо, последнее её напугало. Когда загорелся зелёный, она уже несла унявшегося после встряски шпица на руках. — Значит, к собакам он всё же относился с терпением? — подытожил Волков. — До драк не доходило? Говорю наперёд — был опыт, но сцепились чужие псы, я своего сразу увёл, мало ли. В девять лет я бы его точно не удержал. — Случалось, — неохотно согласился Дима. — Мы как-то поздно вечером отклонились от обычного маршрута, срезав через парк, я думал, так будет быстрее, и встретили нашего участкового. Македонский остановился, долго всматривался в темноту и вдруг зарычал. Плохо освещённая тропа без асфальта, спина Михаила Юрьевича и Македонский, зарычавший, начавший рваться с поводка. Тогда мы вышли достаточно поздно, поэтому я не стал брать с собой намордник. Я пытался рассмотреть в темноте хоть что-то, но видел лишь Михаила Юрьевича, а Македонский рвался, скалился, заскрёб когтями землю. Шерсть встала дыбом, глаза загорелись, он раскрыл пасть и обнажил клыки. Он будто видел то, что я не мог, будто что-то приближалось к нам, но, с другой стороны, перед нами показался участковый, который в него стрелял, — вдох-выдох. — Я отпустил поводок. Македонский рванул вперёд, на несколько секунд мне показалось, будто он прыгнет на Михаила Юрьевича, но он прыгнул на что-то перед ним. Раздался лай, вой, рычание. Я подбежал к участковому и стоял с ним, пока в темноте что-то происходило. Это стало подводкой к очередному знакомству. Доверившись псу, Дима нечаянно спас полицейского от выскочившего на него неуравновешенного Вескера, статного чёрного добермана, чей хозяин вскоре прибежал на шум. — То есть, — помедлил Олег, вернувшись далеко назад, к тому времени, когда менты просили их родителей вызванивать. — Ты мог позвонить менту, чтобы он тебя отсюда забрал, но просадил все деньги на роуминг и Нику, которая в принципе не в стране? — Я дорожу доверием Михаила Юрьевича, чтобы звонить и говорить — помогите, меня правомерно задержали полицейские, — пробурчал Дима. — Павел Викторович, хозяин Вескера, видеоиграми увлекается. Серия «Обитель Зла» его любимая, поэтому так добермана назвал, — счёл нужным отдельно пояснить он. Олегу название мало о чём говорило, но он его запомнил, чисто из интереса посмотреть. Македонский повалил Вескера на землю, вцепился зубами в горло и удерживал, навалившись на него. Доберман рычал, но сомкнувшиеся на гладкой шерсти стальные челюсти превращали рык в жалобный скулёж. Участковый и Павел Викторович растащили собак. Владелец добермана извинился за происшествие и попросил помощи. У него немецкая овчарка убежала, вот он и искал её с псом. Гроза когда-то числилась в полиции, но потом на задании лишилась обоняния. Прежний хозяин отдал её другу. Несмотря на то, что у него уже жил доберман, он приютил овчарку. Гроза из дисциплинированной служебной собаки превратилась в пугливого щенка, слепо следующего за доберманом, как за своим поводырём. Она ела из одних и тех же мисок с ним, когда ел он, повсюду за ним ходила. У Вескера имелись проблемы с поведением, слишком нервным был даже по меркам доберманов. Павел Викторович купил его подросшим щенком на рынке почти за бесценок, владельцы не скрывали — у щенка не всё гладко с психикой. Появление Грозы его смягчило. Овчарка хваталась зубами за ошейник, когда он срывал намордник и бросался на людей и животных, покусывала, когда вредничал дома и в мастерской (Павел Викторович работал автомехаником), а он охранял её и не дозволял другим собакам к ней подходить. Гроза не шла на контакт, потеря нюха сделала её уязвимой, она поджимала хвост и лаяла, когда к ней пытались приблизиться. И вот он, Македонский с окровавленной после укуса добермана мордой и подранным боком, злющий Вескер, участковый и Павел Викторович полночи бегали по скверу в поисках Грозы, а потом тем же составом сидели в ветеринарной клинике. Михаил Юрьевич провозгласил Македонского героем и охранником их двора, Диме сказал, что с его реакцией и умением работать с четвероногим в команде надо бы в полиции служить. Подвёз их с Македонским сначала до ветеринара, потом домой, оплатив обработку ран пса. — Я могу ещё долго про него говорить, как мы помогали Михаилу Юрьевичу в настоящем расследовании, когда Македонский откопал в парке крайне необычную находку — поздний подснежник. Михаил Юрьевич тогда меня просветил, сказал, что так называют не только цветы. Волков свесил голову набок. — Ээм, — нервно протянул Дима, — это люди, впавшие в зимнюю спячку и оттаявшие к весне. — Мерзость, — скривился Олег. — Могу рассказать, как Македонский напал на покушавшуюся на его хвост ворону и не выпускал её мёртвую тушку из пасти, пока мы, попав под ливень, на трамвае добирались до ветеринарки. Я в ней ещё поссорился с мужчиной в очереди, который назвал Македонского зверюгой. Македонского, который уже оставил в покое бедную птицу и скулил у меня на коленях из-за громовых раскатов за окном. Не помню точно, что я ему наговорил, но явно что-то нехорошее. Мне было стыдно и сейчас стыдно об этом вспоминать. Но как же надоело, что люди навязывают всем своё однобокое видение! Это травмирует. — Есть люди, которых полезно покусывать для профилактики. Пока не цапнешь — не поймёт. Не держи зла на себя, — посоветовал Олег. — Ты же не голову ему откусил, а слегонца рявкнул. На школьных бы тоже порычал пару раз, глядишь, перестали бы тебя работой забрасывать. Дима усмехнулся, как будто как раз от него и ожидал подобной рекомендации. Но каламбура из серии «прислушаюсь к эксперту» не последовало. Наоборот, он сглотнул и поправил волосы, перебросил ногу на ногу и скрестил руки на груди в крайне скованной позе. — Вороны много чего переносят, — так и не отреагировав на него, продолжал Дима, — Ника хоть на три месяца нас оставила, но периодически сбрасывала мне деньги на карту, так что приём у доктора Македонский мог себе позволить. Или, — он освежил в памяти ещё одну историю. — Как мы от ворон двор защищали, переселяя их в мае в парк. Птицы обжились в сквере перед домом и кричали с утра до ночи, Македонский выл без конца. Соседи ругались, Иван Константинович всё хотел забрать из гаража обрез и птиц перестрелять, Галина Фёдоровна опасалась, что придётся выкорчевать весь сквер, чтобы прекратить это безобразие. — Знакомо, — с меньшим энтузиазмом вклинился в повествование Волков. — У нас какой-то гений додумался ворон прикармливать по весне. В итоге лишились пернатые домов, а мы тени в знойное лето. Голосили птицы, жужжали лезвия бензопил, шумели бульдозеры, короче, все намучались из-за выходки одного. — Он потом объявился и извинился перед всеми? — так наивно полюбопытствовал Дима. Олега пробило на смех. — Если бы он сознался, то оттаял бы сейчас одним из подснежников. — Вот ещё, — обиделся Дима. — Так вы бы хотя бы сказали ему, что он неправильно поступил. А сейчас он живёт и думает, будто всё верно делал, а все кругом дураки, испортили его старания и имели совесть возмущаться. «И худшее в этом то, что он может повторить», — без Димы довёл до конца мысль Олег. Он снова не оставил ему ни шанса это опровергнуть. — Соседи бабушки с дедушки, приехавшие из Уфы, с которыми они складно общались, посоветовали поймать одну птицу, подержать недолго и выпустить, чтобы она предупредила сородичей об опасности. Они таким образом несколько лет успешно свои посевы обороняли. Мы так и сделали на первом этапе, но Македонский перестарался и пришлось искать в городе врача, который бы посмотрел раненую каркушу. А с поддержкой Михаила Юрьевича мы приучили соседей меньше мусорить, а наших сердобольных пожилых людей не подкармливать кошек и собак или подкармливать, но следить за их трапезой. Ведь почему вороны завелись? У вас? У нас? — задал закономерный вопрос Дима. — Во-первых, люди им обеспечили кормовую базу, во-вторых, не перестали мусорить. Они не признали своих ошибок, а стали винить и грозиться перестрелять прилетевших в злачное место крикливых, но умных птиц. Так что потом понемногу и переманили их едой в парк, где они благополучно без вреда себе и людям свили гнёзда. Ещё Македонский перекопал двор, — это воспоминание откликнулось тихим хихиканьем. — Ему нравится ямы рыть, а Галина Фёдоровна как раз цветы высадить на свежевспаханную землю планировала, озеленить наш цветущий сквер. «Во всём виноват проклятый гром», — непогода поспособствовала тому, чтобы художник-академист обзавёлся множественными знакомыми. Раздался гром, пророкотал выстрел, явилась девушка, а за ней и череда событий, благодаря которой Дима в конечном счёте оказался с ним в ментовке. Олег готов был назвать это самой огромной удачей в своей жизни. — Ты посмотрел мои работы? — перевёл тему Дима. Волков кивнул и подкатил альбом на середину скамьи. — Классно ты меня с девушкой свёл. — А вы никогда не были вместе? — изумился Дима. — Я думал ты с ней или вместе, или был, а потом она ушла к человеку в синем шарфе и пожалела о своём решении. Между нами, — хихикнул он. — Она выглядела подавленной возле него, а на тебя глядела горящими глазами. Вы с ней гармоничнее смотрелись, как две творческие, любящие самовыражаться через стиль личности. — Только закрыли меня здесь не с воображаемой девушкой, а с реальным тобой. Верно, судьба, — довольно растянул Олег, а про себя отметил, что из злости, но не ошибся с определением для кудрявой дылды. Это каким надо быть мудаком, чтобы неравнодушную к себе девушку динамить! — Она сама ко мне пристала, я её не видел прежде. Но рисунки крутые. Я бы вместо неё посмотрел на тебя в платье, — Дима закашлялся и с возмущением уставился на него, — исключительно с научным интересом, — словами художника ответил Волков и подмигнул. — Но и она здорово вышла. Можно один заберу? Дима мало того, что не отказал, так разрешил забрать все, и пока приободрившийся от такой щедрости Олег вырывал их, вспомнил и написал на одном свой номер, а также объяснил, почему можно. — Мне нравится рисовать портреты, но мой преподаватель говорит, что это не моё. — И что? — шурша бумагой, недопонял Олег. — Что нравится, тем и занимайся. — Для чего тратить время на то занятие, где ты не станешь первым? Лучшим? — и он снова увидел этот взрослый, порицающий с долей высокомерия взгляд. — Чтобы кайфовать от процесса? — предположил Волков. — Не, о славе и овациях всем погрезить охота, но для начала не помешает полюбить своё дело, иначе возненавидишь его. — Папа тоже убеждён, что посвящать себя нужно тому, в чём ты превосходишь остальных, приносить пользу обществу. Ему, наверно, виднее, он же уже сделал себе имя в архитектуре, — возразил Дима с интонацией неудовлетворённого его позицией взрослого. — Зачем, обладая талантом, уподобляться тем, кто им обделён? Ты же окажешься на одной ступени с ними, такой же бездарностью, выброшенной на обочину жизни. «Как Вера? Как я, недоэкономист, который, недоучившись, в армию сиганёт? — но воздержался от вопроса. Это «превосходство», чёрная зависть к свободной от ожиданий сестре и история с внезапным поступлением в художку навели Олега на мысли, что Дима не сам взрастил в себе неприязнь к Вере, уверенность в том, что сироты все поголовно нахалы, невежды и халявщики, для которых искусство — пустой звук, а высшее образование — очередное прожигание налогов из чужого кармана. Его к этому подтолкнули. Он нахватался всей этой дряни про таланты и полезность и сам же неоднократно дал ему знать, от кого конкретно. Дима принял Нику, сироту с цирковым прошлым, потому что её некому было забраковать и внушить ему с ней не водиться. — Сейчас бы не тебе бояться меня задеть из-за отсутствия семьи, а мне тебя из-за её качества». Волков свернул рисунки и убрал в потайной карман кожаной куртки. Из-под красной накидки Шапочки выглядывают пушистые ушки, заострённые, почти как у собаки, но с золотистым блеском в глазах они выдают спрятанную ото всех далеко не собачью натуру. В городе это неприемлемо. Она это знает, поэтому продолжает скрываться под красной накидкой, изредка позволяя себе проявить характер, перестать быть покладистой и стать угрожающей в хищном оскале. — Свою жизнь твой отец прожил, сейчас за твою взялся, с дочерью-то не фортануло, — протянул он, хмыкнув. — Ты всего-то защитил пса от расстрела, не дал соседке убить мента, спас его, помог найти потерявшуюся собаку, проявил заботу о соседях, раненой вороне, не успевшем удобрить собой почву подснежнике и ещё неизвестно сколько всего успел сделать до помощи мне. И всё это без таланта. Дима озадачился. По тому как сосредоточенно он рассматривал пол, Волков сообразил, что что-то в его голове наконец пришло в движение. Механизм, призванный раскрыть ему глаза на его заслуги и продавливающее его под себя окружение, заработал. — И фотороботы я уже по просьбе Михаила Юрьевича рисовал. Ему нравилось, он по ним даже кражу раскрыл, отправил меня в Эрмитаж с заданием попрактиковаться, — вспомнил Дима. — И расследовал с ним, писал рапорты, подделывая его почерк, чтобы он передохнул после целого дня на ногах в перебежках со мной и Македонским. Македонский! — озарило его. — Я раскрыл дело с ним и Никой! Я добился для них справедливости! Это «справедливости» резануло слух. — Зачем тебе справедливость? Ты хочешь, чтобы она была, ты веришь, что она есть. Зачем? Ночь. В спальне все давно спят. Его мучает бессонница, боль от сломанной, но уже заживающей без снятого гипса руки. Не спит и проснувшийся после кошмара Серёжа. Они снова сдвинули кровати, так что с его первыми метаниями по простыни Волков быстро его разбудил. Слово за словом и они вновь пришли к так любимой у Разумовского после искусства теме справедливости. — Чтобы был баланс, чтобы те, кто причиняют боль другим, отвечали за свои поступки, это было бы справедливо, — несмотря на дрожь в голосе, уверен Серёжа. — Значит, ты тоже что-то делаешь, чтобы она была? Этот баланс… Ты же в неё веришь, — напоминает Волков. Разумовский смотрит на него, как будто он сморозил полную чушь, и утыкается лицом в подушку, отворачиваясь. Ответа он так и не даёт. — Олееееег, — радостно завопил Дима, бросившись ему на шею. Волков забыл, как дышать, когда художник обнял его. Задохнулся, когда взял в свои тёплые ладони его холодное лицо и с широченной улыбкой заявил: — Ты абсолютно прав! Не нужна мне эта художка и архитектурный! Я понял, благодаря тебе я наконец понял, чего хочу! — и сказал то, что оборвало всё внутри Олега. — Я хочу стать полицейским! «Он хочет стать ментом», — с пугающей скоростью дошло до Волкова. Он же Диме жизнь перечеркнул! Менты они же долбанутые на голову, психи полные! Дима хороший, Дима помогает людям, Диме не место среди этих ненормальных! Олег мотал головой, поминутно немеющим языком пытаясь вытянуть то немногое из своих страшных мыслей. Объяснить, что он не то имел в виду, что не нужно горячиться. — И всё снова случилось из-за грома! Метафоричного, но грома! — тем же полным счастья и радости голосом подтвердил Дима. — Я видел в музее странного человека, а потом на меня налетел ты! — трепетал он. — После грома всегда дождь, а после солнце и раду…солнце! Окрикивающий лай, стук, кровь на столе после допроса и бессилие в присутствие сопровождающей сознаться, откуда у него появилась травма руки… Его снова затрясло, чёртова ментовка, чёртовы воспоминания. Олег попробовал дышать реже, заговорил, надеясь, что это поможет отвлечься, и ему полегчает, хотя какой там. Дима, его недосанитар, спаситель с наушниками, таблетками, слабохарактерной сестрой и охренеть какими связями, хочет стать ментом. Из-за встречи с ним хочет! Он человеку жизнь сломал! — Знакомый мудак в синей удавке? — сглотнув, прошептал дрожащими губами Волков. — Конечно, — не менее восторженно согласился Дима. — Но он не, как ты выразился, слегка грубый и не контактный, возможно, и странного человека, — стоп. Для него был кто-то более странный, чем тот мудак? — Он мне со спины Нику напомнил, — ещё интереснее… Дима положил ладони себе на колени и сел рядом с ним. Волков надеялся, что дрожь пройдёт мимо него. — Длинные рыжие волосы, а в отражении витрины я увидел глаза, голубые, как у Ники. Но я точно помню, что Ника не носит свитеров. У неё в гардеробе преобладают красный, чёрный и оранжевый цвета, синий есть, но не фиолетовый. Да и гулять по музеям ей не нравится, она бы лучше взяла билеты на ночной сеанс на фильм ужасов или сходила в тир пострелять. Я уже говорил, что она мастерски стреляет с двух рук? Это называется стрельба по-македонски. Ника шутит, что по-македонски она либо стреляет, либо обнимает. Прямо живая версия Лары Крофт, но стрельба для неё — хобби и способ бесплатно достать Македонскому много плюшевых игрушек. «Разумовский? — Серёжу называли ненормальным, полоумным, крутили пальцем у виска, показывая на него. Олег предполагал, что это из-за его увлечения рисованием и искусством. Но Дима во всём этом вертелся, он не мог, основываясь лишь на этом, назвать его странным. Глупость какая-то. — И ты же свято веришь в то, что Ника какой-то там археолог или переводчик? С оружием?» — но Дима искренне верил и воспринимал это без тревожного звоночка в голове. Её он, вопреки всем мыслимым и немыслимым законам логики, странной не считал. — Я засомневался, но она писала, что вернётся в страну на днях. Хотел подойти и поприветствовать, а потом, приблизившись, услышал голос, как два голоса, переговаривающиеся между собой, хотя у него в руках, я уже точно понял, что это не Ника, я не заметил телефона, и рядом, кроме меня, никого не было. Дрожь и начавшаяся зарождаться паника уступили место недоумению. Почему он этих странностей не замечал? Или замечал, но игнорировал? Олег снова вспомнил тот взгляд, два жёлтых огня и безразличное они заслужили смерти.

***

— Он говорил как не сам с собой, а как сам с собой и в себе с кем-то и шёл за тем человеком в синем шарфе, — затруднялся сформулировать Дима. —  Мм! — вскинулся он. — Михаил Юрьевич твердит, что всегда нужно иметь под рукой материальные доказательства! У меня в телефоне сохранилась звукозапись, я могу её включить, я не выдумываю, — он потянул руку в карман за телефоном, достал его, но на этом вдруг остановился. — Батарейка села, — поникшим голосом произнёс Дима, демонстрируя нежелающее включаться устройство. — Тебе совершенно точно это не показалось? — усомнился Волков. — Ты не испугался догнать Македонского в первую встречу, не струсил перед Никой, передо мной, но твоё бесстрашие выветрилось… сейчас? — Мне не могло это показаться, — твёрдо стоял на своём Дима. — У меня сработал таймер, поставил его, чтобы засекать время, требующееся на одну зарисовку с портретом, это было частью задания. Таймер издал писк, и странный человек перестал говорить так, но не спросил — кто здесь? Не ушёл в другой зал. Ладно, прикинул Волков, это могло насторожить. Он по-прежнему не припоминал за Серёжей чего-то подобного, но и Диму не торопился уличить во лжи, верил в правдивость всех его историй. Дима краснел и сильно нервничал, когда врал, но сейчас его лицо было белым, как один из листов в его альбоме. Таким встревоженным и напряжённым Олег не видел его во время догонялок в музее и падении на витрину экспоната. — Кто угодно, если бы за ним утайкой следили, ушёл бы, а он молча стал красться ко мне. Как Македонский, который сначала привлекал к себе ворону, помахивая хвостом, а потом уже держал её в пасти, — Дима осёкся, вздрогнул, но, совладал с собой. — Я испугался, прятался от него за колонной в зале с часами «Павлин», чувствуя то же. Если бы не зашедшая в зал девушка с розовыми волосами, он бы меня нашёл, и мне страшно подумать, что было бы тогда. Я не врач, но посещаю группу и психотерапевта. Ему бы тоже не помешало провериться. Олег услышал шорох, но шуршала не парка и не Дима. Из тёмного угла со стопкой вещей начали доноситься хриплые стоны, одежда задвигалась. Дима ещё развивал мысль про музей, Волков старался сконцентрироваться и слушать его. Начинал доставать из далёких уголков памяти эпизоды порой резкой и цикличной перемены настроения Серого в течение дня, неотрывно следил за махинациями в темноте. Вряд ли бы оттуда выскочил доберман, но там точно кто-то был. Стук-стук, бамс — застучало по полу. Шарк-шарк — зазвучали тяжёлые шаги. Из темноты к ним вытянулась морщинистая рука с белесыми волосками на ней. — Я пробовал предупредить человека в синем шарфе, но он, видимо, подумал, будто я прикалываюсь, и не стал меня слушать. Шарк-шарк — вот уже показалось лицо, бледное, обтянутое дряблой кожей со впавшими глазами, настолько тёмными, что зрачки сливались с их цветом. Нужно было что-то сделать, но Олег замер и не шевелился. Шарк-шарк — из темноты к ним шагнул силуэт и протянул руку к Диме. Волков губами пытался вырвать из себя: «Обернись!», но Дима опередил его. Развернулся и ловким движением достал из кармана складной нож. «Ты всё это время носил его с собой?» — первый аргумент в спорах у Макса и у него был последним в списке Димы. К его удаче. — Не подходите, — на редкость холодно предупредил Дима, сверкнув на фигуру из тени заблестевшими янтарём глазами. Одну руку он выставил в сторону, закрывал его, как в его же шутке про ровно половину в защищённости. Неизвестный остановился перед ножом. Звук от громкого зевка облетел всю клетку. — Чего раскричались, молодёжь? — охрипшим голосом поинтересовался человек из тени. — Если сыграю, — Дима так и не сдвинулся с места, держа руку с ножом наготове. Приятная мелодия, как от перебирания струн, донеслась до них, — потише будете? — и старый мужчина достал гитару, показавшись на свет в рваном пальто, высоких потёртых ботинках, заляпанной чем-то непонятным дырявой кофте и таких же джинсах. Седые волосы болтались над плечами.